Ленинское - от времен изначальных ...

"Украинцы" являются только орудием в руках "Провидения"

История создания “національно свідомих”



"Второе нашествие янычар"
(история создания “національно свідомих”)

 

Отрывки. Полный текст статьи :http://www.usinfo.ru/c4.files/mify85.htm

 

 

Вместо вступления:

Папа Урбан VII, 1596 год: «O mi rutheni, per voe Orientem convertendum spero!» (О мои русины, через вас надеюсь возвратить восток!).

Митрополит Андрей Шептицкий: « "Украинцы" являются только орудием в руках Провидения ( Ватикана с Иезуитами. прим. ред.), чтобы оторвать христианский Восток из клещей ереси, чтобы водворить его в лоно Апостольского Престола и включить в европейское общество. В наше время миссия соединения Востока с Западом является уже не только делом Церкви. В настоящее время это является делом спасения европейской цивилизации и культуры. Это задание, которое должно объединить всех людей доброй воли». 

(«Путями истории» том ІІ, Нью-Йорк, стр.388)

Граф Фpанц Стадион, австрийский губернатор Галиции - в обращении к Галицким Русинам ,1848 год: «Вы можете рассчитывать на поддержку правительства только в том случае, если захотите быть самостоятельным народом и откажетесь от национального единства с народом вне государства, именно в России, то есть если захотите быть рутенами, не русскими. Вам не повредит, если примете новое название для того, чтобы отличаться от русских, живущих за пределами Австрии. Хотя вы примете новое название, но все-таки останетесь тем, чем вы были».

Польский генерал Людвиг Мерославский (участник первого польского восстания 1830-31 г.г. и глава второго польского восстания 1863-64 г.г.). Завещание, 1878 год: «Бросим пожар и бомбы за Днепр и Дон – в сердце России. Пускай он уничтожит ее, раздуем ненависть и ссоры в русском народе. Русские будут рвать себя собственными когтями, а мы будем расти и крепнуть». 

Канцлер Германии Бисмарк в 1877 году (кстати, выросший на русских хлебах и получивший в России звание генерала) одобрил слово «Украина» для внедрения в качестве средства расчленения России, сказав: «Нам нужно создать сильную Украину за счет передачи ей максимального количества русских земель».

Австрийский министр иностранных дел Берхтольд ,1914 год: «Наша главная цель в этой войне состоит в долгосрочном ослаблении России и поэтому в случае нашей победы, мы приступим к созданию независимой от России Украинской Державы». Австро-Венгрия приступила к практической реализации идеи создания подконтрольного ей «Украинского государства».


Но лучше всех по этому поводу выразился один из «теоретиков», галицкий ксендз Валериан Калинка (Калински):

«Между Польшей и Россией живет народ ни польский, ни российский. Польша не воспользовалась в свое время случаем, чтобы превратить его в народ польский вследствие слабого воздействия на малороссов польской культуры. Если поляк во время своего господства и своей силы не сумел привлечь к себе малоросса и превратить его в поляка, то тем менее может он это сделать ныне, когда он сам слаб. Малоросс теперь крепче прежнего вследствие своего демократизма и расслабления польской стихии. Простой народ не сознает еще своей национальности, но он не любит ляха, как своего господина, более богатого человека и исповедника иной, римской веры.
    Просвещенные малороссы ненавидят ляха еще больше, чем простонародье, и в этом нерасположении поддерживают простой народ. 
    Все малороссы подчинены нравственному влиянию России, которая говорит похожим языком и исповедует ту же веру... Исторический процесс, начавшийся при короле Казимире, подвинутый вперед Ядвигою и заключившийся передвижением римского католицизма и западной цивилизации на двести миль к Востоку, проигран уже поляками. Как же защитить себя? 
    Создание «украинской самостийности», которой малороссы медленно начинают проникаться, недостаточно, чтобы предохранить их от неизбежного поглощения Россией. Если противодействующая сила поляка хранится в его польской душе, то между душой малоросса и душой москаля нет основного различия. 

Поэтому надо влить новую душу в русина – вот в чем главная задача поляков.

    Эта душа да будет от Запада. Пусть малороссы своею душою соединятся с Западом и только внешним церковным обрядом с Востоком. Тогда Россия отодвинется в свои узкие пределы великорусского племени, между тем как на Днепре, Дону и Черном море возникнет нечто другое. Тогда, быть может, малорусская Украина возвратится к братству с Польшей против России. 
    А если бы это и не сбылось, и в таком случае в тысячу раз лучше Малороссия самостоятельная, нежели Малороссия российская. Если Грицъ не может быть моим, и в таком случае пусть будет ни моим, ни твоим. 
    Из этого проистекает для поляков указание: не только не препятствовать национальному развитию самостоятельной Украины, но, наоборот, всячески поддерживать украинский сепаратизм и укреплять среди малорусов церковную унию с Римом».  

(А.Tarnowski, ks W.Kalinka, Krakow 1887, стр. 167 – 170)

16 июня 1917 года Временное правительство в полном своем составе, издало воззвание к «украинскому» народу, начинающееся со слов «граждане украинцы!». «Украинцы» не замедлили воспользоваться благоприятными для себя обстоятельствами и начали энергичную деятельность по созданию «самостийной Украины». Власть захватывает ни кем не выбиравшаяся «Центральна Украйинська Рада», из 18 членов которой 12 были австрийскими подданными!!!



«Азбучные войны»



    Галиция, ставшая в 1772 году после раздела Речи Посполитой частью Австрийской Империи, реально оставалась под властью поляков, которые сделали все возможное, чтобы вытравить из памяти русинов любое упоминание о русском прошлом Галиции. Первым практическим мероприятием стала попытка внедрения латинского алфавита. 
    В начале 19 столетия поляки предпринимают решительную атаку на кириллицу. Главной их целью был полный переход русинов Восточной Галиции на латиницу. В случае удачи со временем можно было бы без труда доказать, что галицко-русский язык – всего лишь вариант польского. 
    Однако следует отметить, что первые попытки внедрить у славян латиницу связаны еще с немецко-австрийским «Drang nach Osten», то есть с интервенцией немцев на славянские земли. В качестве примера можно привести фрагмент так называемых «Фризенгенских памятников» 10 – 11 века, найденных в 1803 году в Германии: «Glagolite po nas redka slovesa: Boze, gospodi milostivi, otce boze, tebe ispovede ves moj grech, i svetomu Krestu i svetej Marii...»
    Впрочем, о переходе на латиницу как общий язык для всех славян мечтали в начале 19 века и вполне прогрессивные пропагандисты славянского единства.
    В Австро-Венгрии давно оценили политическое значение правописания у подчиненных и не подчиненных ей славян. Считалось большим достижением добиться видоизменения хоть одной-двух букв и сделать их непохожими на буквы русского алфавита. Для этого прибегали ко всем видам воздействия, начиная с подкупа и кончая откровенным давлением. 
    В 40-х годах XIX века венский дворцовый библиотекарь и филолог, словенец по национальности Варфоломей Копитар разрабатывает план языковой агрессии по отношению к русинам. Для этого он предполагал внедрить в языковую практику фонетическую транскрипцию, которая привела бы к индивидуальному написанию практически для каждой деревни в Галиции. Кроме того, он собирался заменить кириллицу латиницей, о чем он еще в 1823 году написал в своем письме к чешскому филологу Йозефу Добровскому: «Мой идеал для всех славян - латинские буквы, и для дополнения – несколько славянских букв из кириллицы».
    Та же самая мысль о внедрении вместо традиционной орфографии фонетической транскрипции (т.е. как слышится, так и пишется) возникает и у поляков. И уже в 70-х годах ряд книг и журналов начинают печатать таким образом.
    К началу 18 века полонизация в Галиции зашла настолько далеко, что даже среди священнослужителей, которые должны были быть не только носителями церковнослявянского (старославянского) языка, но и самым образованным слоем галицких русинов, незнание церковнославянского языка и кириллицы было просто поразительным. Лишь один из ста мог читать и понимать то, что он читал при богослужении: «..яко cотный иерей едва славенский разумеет язык, неведай что чтет в Божественной службе…»
    Что же в таком случае можно было говорить о простых русинах? По этому поводу можно привести слова из предисловия к «Словарю славено-польскому», изданному во Львове в 1830 году: «Русин, желая выразить высокое понятие и не зная, есть ли для него выражение в русском языке или нет, берет для его обозначение слова латинские, немецкие или польские. Таким образом, не ощущая нужды обучаться сложным русским фразам, он в конечном итоге лишается возможности понимает их. Но, даже если бы и нашлись желающие выучиться русскому языку, то для этого не оказалось бы ни словарей, ни грамматик соответствующих».
    Автор этих слов Иосиф Левицкий, в 1834 году издает «Грамматику русского, или малороссийского, языка в Галиции». Первую грамматику галицко-русского языка... На немецком языке!



"Абэцадло"



    В 1833 году во Львове появляется сборник «Piesni polskie i ruskie ludu galicyjskiego» (Песни польские и русские галицкого народа), составителем которого был «Вацлав из Олеська» (Вацлав Залеский). В качестве алфавита он использовал не русский польский, что объяснил следующей причиной: «Я положил себе за основу по возможности писать так, как говорит народ, пусть даже при этом возникли бы грамматические ошибки. А то, что я для этого использовал польские буквы, а не глаголичные или кирилличные, – так каждый меня за это, очевидно, похвалит. Уверен, придет пора, когда все славянские народы оставят те старые буквы, которые больше всего препятствуют приобщению славянской литературы к общей массе литературы европейской». Но истинной целью была все та же идея осчастливить русинов, приобщив к «великому польскому языку и польской культуре». А, затем сделать из них украинцев.
    Другой «отец» (и в прямом и в переносном смысле) «украинской нации» Иосиф Лозинский начале 30-х опубликовал брошюру «O wprowadzeniu abecadla polskiego do pismiennictwa ruskiego» (Об использовании алфавита польского для литературы русской). В ней он говорит об украинском языке, который «не имеет собственной литературы и до сих пор не был письменным». Отсюда он делает вывод о том, что украинский язык «имеет свободу выбрать себе такую азбуку, которая наиболее подходила бы для выражения его звуков и была бы наиболее полезной для его развития. Такой считаю польское абецадло (название польской азбуки). Употребляя кириллицу, мы, словно эгоисты, замыкаемся в черепашьем панцире перед другими народами. Именно следуя за системой письма живых языков, оживет и разовьется язык украинский, а в системе мертвой кириллицы, он если и не умрет, то, по меньшей мере, ему будет очень трудно выкарабкаться
    Но неблагодарные галицкие русины не поняли искреннюю, «отеческую» заботу о них польского ксендза, и поднялись на защиту своего правописания – «абецадло» становится у них практически бранным словом. Бурные протесты на грани восстания русского населения Галиции вынудили испуганное этим фактом венское правительство, и их польских клевретов отказаться от своего плана ополячивания галицких русинов при помощи насаждения «абэцадла».
    Впрочем, ксендз Иосиф Лозинский только попытался реализовать идею, которую до него уже претворили в жизнь Габсбурги.
    О пагубности для сербского народа окатоличивания и «хорватизации» (под влиянием католического духовенства) можно привести слова хорвата Игнатия Берлича, сказанные им в начале 19 века «И до чего нас, в конце концов, доведет этот алфавит? Мы лишь испортим общепринятую латинскую графику своими дополнениями к буквам, но так и не будем иметь собственную азбуку. До каких пор мы будем скрывать нашу собственность? Разве у нас нет нашей кириллицы?» Впрочем, он не мог предвидеть, что в 90-х годах 20 века сербы расплатятся кровью за отеческую заботу о них со стороны предусмотрительных австрияк.
    Игнатий Берлич был совершенно прав. Тот, кто знаком с польским или чешским языком, наверняка, обратил внимание на то, насколько сложно и тяжело передаются средствами латиницы нетипичные для нее славянские шипящие звуки: «ж», «ч», «ш», «щ». Для этого они используют диакритические знаки («довески» к буквам c, e, l, z...), которыми переполнены их языки. 
    В отличие от латиницы кириллица оказалась наиболее удобным алфавитом для передачи восточнославянской речи. Она намного ближе к фонетическому строю славянских языков и в целом, несмотря на большее количество букв, оказывается проще, нежели латиница с многочисленными дополнениями.

    До венгерской революции 1848 года споры по поводу польских и австрийских языковых изысков велись еще при помощи обычных дискуссий. Но после подавления революции наступает период реакции (1848 – 1859 г.г.). Он связан с именем польского графа Агенора Голуховского, который более четверти века был галицким губернатором. Это период еще называют «тiснi роки» (тесные времена) или «голуховщина».
    Самым активным помощником Голухова был инспектор учебных заведений всей Галиции – «украинец» Евсебий Черкавский (в прошлом – бывший учитель). Серьезные гонения на галицко-русский язык начались после его письма от 27 апреля 1859 года, адресованного венскому обер-полицмейстеру барону Кемпену. В этом письме он утверждал о том, что «польский язык, который который по своему развитию стоит на уровне европейских языков и имеет богатую литературу почти во всех отраслях человеческого знания, служит объединяющим языком для всей интеллигенции края». А «украинский» язык «не имеет ни грамматических правил, ни, тем более, литературной обработки». И галицкие крестьяне «кто по невежеству, а кто в нечистых намерениях сочли возможным вместо того, чтобы пестовать и развивать родной язык, берут нечто готовое, пусть и чужое». Но самым кошмарным в создавшейся ситуации было то, что этим «чужим» был даже не церковнославянский: «Все что пишется или печатается по-украински в Галиции, – приобретает сейчас окраску великорусского языка, причем перенимается также русское гражданское письмо».
    Эти события будущий классик украинской литературы Иван Франко назвал «генеральним оскарженням руської народностi» (генеральным опротестованием русской народности».

    Напомню, что эти события начались после прохода через Галицию и Закарпатье стотысячной русской армии фельдмаршала И.Паскевича, которая пришла по просьбе австрийского правительства для помощи в подавлении венгерского восстания, а ее появление вызвало быстрое возрождение русского самосознания галицких и закарпатских русинов.
    Россия и все русское уверенно входило в жизнь и быт галицких русинов. Интеллигенция начала с энтузиазмом учиться говорить на русском литературном языке. Русские книги и газеты, несмотря на запреты, с трудом, но провозили через границу. Галицкие журналы хвалили Петра Конашевича-Сагайдачного за его борьбу против Унии, с уважением отзывались о православии русского народа. В воссоединении с Россией русские галичане видели свое будущее, а про Россию писали не иначе как «мать-Россия».
    Симпатии русинов к России еще более усилились в 1854 году, в первые дни Крымской войны, когда «благодарное» австрийское правительство объявило мобилизацию против России. Галицкие русины стали всерьез полагать, что Россия присоединит к себе если и не всю Галицию, то, как минимум, ее восточную часть. 
    И если для поляков это еще могло сойти за простое непотребство, то для трещавшей по всем швам лоскутной Австрийской Империи, это было смерти подобно. Австрийское правительство в лице Агенора Голухова начало предпринимать практические меры. Которые нашли полную поддержку Ватикана, все время стремившегося вернуть «православных язычников» в лоно правильной – католической церкви. 
    Для этой цели Австрийские власти создают на оккупированных ими землях западной Руси базу «самостийного украинства», названную его апологетами «украинским Пьемонтом». Украинизаторы дали это название с умыслом, пытаясь сделать из Галиции аналог независимого Сардинского королевства, сыгравшего ключевую роль в объединении Италии. Галиция должна была стать Пьемонтом всех «украинских земель», вплоть до Урала (!). 
    Национальная доктрина «украинского Пьемонта» проста – быть украинцем, значит быть враждебно настроенным ко всему русскому: «Если у нас идет речь об Украине, то мы должны оперировать одним словом – ненависть к ее врагам... Возрождение Украины – синоним ненависти к своей жене московке, к своим детям кацапчатам, к своим братьям и сестрам кацапам. Любить Украину значит пожертвовать кацапской родней».

    Антирусская пропаганда началась в 60-х годах 19 века бежавшими из России в Галицию после неудачного для них польского восстания сыновьями польских помещиков, которые начали пропаганду в Львовском университете. Но успеха она не имела – даже «национально сознательные» пропагандисты избегали слова «Украина» и «украинец», употребляя вместо них слова «русин» и «русский» (которое впрочем писали с одной буквой «с»), то заменяли его словом «руський». Но действительно эффективные мероприятия по выращиванию «украинцев» начались лишь спустя два десятилетия.
    В 1855 году (через год после начала Крымской войны) губернатор Галиции Агенор Голуховский начинает гонения против авторитетнейшего жителя Галиции, профессора Львовского университета, отца Якова Головацкого, преподававшего язык и литературу. Яков Головацкий был обвинен в пропаганде русофильства, и особенно во введении в обиход русских оборотов речи. 
    Одновременно стали поступать сведения, что то же самое делают сельские священники, а эти настроения очень поддерживает галицкая молодежь. О создавшемся положении, которое «ведет понемногу до полной ассимиляции местного наречия русским языком», и было в 1859 году доложено в Вену инспектором учебных заведений всей Галиции – Евсебием Черкавским.
    Министр просвещения Австрии граф Лео Тун признает факты «опасными для интересов государства».
    В качестве противодействия русификации Черкавский выдвигает идею полонизацию. «Среди славянских народов лишь польский элемент является до сих пор единственным бастионом против панславизма, потому сам собой напрашивается вывод, что этот элемент необходимо использовать в Галиции».
     Не прошло и месяца после доноса Черкавского, как в Вене на немецком языке появилась брошюра чешского филолога Йожефа Иречека «Uber den Vorschlag das Rutenische mit lateinischen Schriftzeichen zu schreiben» («О предложении русинам писать латинскими буквами»), отпечатанная в правительственной типографии. На титульной странице красовались слова: «По поручению императорско-королевского министерства культов и просвещения». Это означало, что языковыми вопросами занялось австрийское правительство 
    Иречек предельно ясно изложил цель реформы правописания: «Здоровое развитие украинской литературы найдет в употреблении латинского письма самую крепкую опору. Пока русины пишут и печатают кириллицей, у них будет проявляться склонность к церковнославянщине и тем самым к российщине, а потому само существование украинской литературы станет под вопрос. Церковнославянское и русское влияние настолько велики, что грозят совсем вытеснить местный язык и местную литературу». И далее: «Кроме отторжения от российщины, переход на латиницу помог бы впоследствии галицким украинцам в изучении польского и немецкого языков, без которых им все равно не жить».
    После такого идеологического обоснования, прозвучавшего, из уст авторитетного и внешне непредвзятого чешского филолога Голуховский выдвинул свой план: 

1. Убрать с кафедры Львовского университета Якова Головацкого и заменить его известным полонизатором Зигмундом Савчинским. 

2. Ввести латинский алфавит вместо кирилличного письма как важное орудие против русификации.

3. Изучение украинского языка оставить лишь в высших гимназиях (в низших обучать детей по-польски).

4. Отменить юлианский календарь.

И.Франко назвал этот план «бесценным документом традиционной польской политики, направленной против России, и обозначает те же самые основы и те же самые методы борьбы с русским элементом, которые были присущи Польше во времена ее многовекового господства, и от которых она до сих пор не избавилась».

Из этих пунктов граф Лео Тун поддержал первые два. Яков Головацкий был смещен с кафедры и был вынужден эмигрировать в Россию, где и умер. Епископы Литвинович (Львов) и Яхимович (Перемышль) получили строгие выговоры за употребления русских и церковнославянских слов и фраз. 
    «Латинизаторы» Тун, Иречек, Голуховский и Черкавский разошлись только во мнении на предмет того, как следовало вводить латинский алфавит – то ли на основе транскрипции (латинскими буквами обозначать звуки украинской речи – так считали поляки), то ли на основе транслитерации (знаками латиницы просто заменить кирилличные буквы – на этом настаивали австрийцы). При этом граф Тун лицемерно проявлял беспокойство, чтобы «украинцы», не дай Бог, не подумали, будто их язык просто заменяется польским. И в самом деле, что могло быть более унизительным: собираются австрияк, чех и поляк - и спорят о том, на каком языке говорить и какими буквами писать «украинцу». При этом самих «украинцев» никто спрашивать не собирается, они были должны просто дожидаться своей участи.
    Уже летом Иречек собирался приехать во Львов и возглавить азбучную комиссию, а с октября 1859 года «украинские» дети в Галиции должны были начать обучение по чешским букварям. 
    Но размах народных выступлений против реформы несказанно поразил поляков. Эти события 1859 года вошли в историю Галиции как «азбучная война». Население Галиции протестует против нового названия жителей и нового правописания: собираются стихийные собрания, появляются статьи в печати, сочиняются петиции и отправляются депутации. Поначалу австрийское правительство отнекивается, ссылаясь на решение «народных представителей» в Сейме, и продолжает направлять в русские села «национально сознательных» учителей, увольняя прежних недостаточно сознательных. Но ситуация продолжает накаляться и грозит выйти из-под контроля. Испуганная австрийская власть отступает – слишком свежи еще воспоминания о венгерском восстании. Однако от затеи с выращиванием «украинской нации» не отказывается...




 "Правопыс"


    На вооружение принимается идея поляков о введении для русинов так называемого «фонетического правописания», смысл которого прост – как слышится, так и пишется. Это правописание обычно используется либо в научно - исследовательской работе, либо в преподавании языков, но ни один народ в Европе не заменял ею своего исторически сложившегося алфавита. 
    Кажущаяся простота и логичность такого правописания обманчивы, так как при наличии диалектов отсутствие общего (этимологического) правописания становится фактором распада любой нации на отдельные субъединицы. Кроме того, нарушается историческая преемственность одного и того же языка, вследствие его исторического развития. И, в конечном счете, правописание, основанное на фонетическом принципе, неминуемо становится этимологическим. А попытка внедрения фонетического правописания в историческом плане окончится провалом.
    Кроме того, этимологическое правописание является объединяющим фактором для сильно дифференцированных в языковом отношении наций, крайним случаем которых является Китай, где иногда даже жители соседних деревень не понимают устной речи соседей и единственным средством общения является единое правописание.
    Но австрийскую власть интересовало не удобство и целесообразность фонетического правописания, а именно разрушение языковой связи оккупированных русских территорий с Россией. Фонетическая реформа украинского правописания преследовала исключительно политические цели.
   К концу 19 века в Галиции, уже начавшей называться Галичиной и «Украинским Пьемонтом», вылупилось достаточное количество «птенцов гнезда Голуховского», которые целью своей жизни поставили «возрождение великой украинской нации». И эти «птенцы» с воодушевлением восприняли идею фонетического правописания.
    В 1892 году «Науковое Общество имени Шевченко» и галицкое Педагогическое общество подали в австрийское министерство народного просвещения проект о введении фонетического правописания в печатных изданиях, в учебниках народных школ и в средних учебных заведениях.
    Идею поддерживает и русофобская Народовская (объединявшаяся вокруг журнала «Народ») партия во главе с ее видными деятелями, известными полонизаторами Ф.Гартнером и С.Смаль-Стоцким. Мотивировка их ходатайства была предельно проста: «Галиции и лучше, и безопаснее не пользоваться тем самым правописанием, какое принято в России».
    Впрочем «правопыс» (правописание) не был целью «наукового товарыства» и «народовцев». Их целью было создание «украинского языка», как основы «украинской» то есть не русской нации.
    Возмущенные русины в Галиции и Буковине собирают более 50 тысяч подписей против реформы, но на этот раз сделать уже ничего не могут.
    В 1893 году австрийский !!! парламент официально утвердил фонетическое письмо для «украинского языка».
   Далее методика была проста: при помощи полицейских мер во всех учебных заведениях стали насаждать «кулишовку» (украинское правописание), отбирать книжки, написанные на литературном русском языке, закрывать литературные общества и увольнять всех несогласных с этим нововведением преподавателей. «Фонетика» используется для официального делопроизводства, выпуска периодических изданий, печатания книг. Маховик украинизации русинов начал набирать обороты. Это подтверждают и более поздние откровения министра просвещения и вероисповеданий петлюровской Директории митрополита Иллариона, сказавшего что успех введения «фонетики» был обусловлен только тем, что «цей правопис здобув собi урядове затвердження» (это правописание получило правительственную поддержку).
    По воспоминаниям самого И.Франко, возмущенные галицкие читатели возвращали подписанную прессу со следующими сопроводительными записками «Не смийте мени присылати такой огидной макулатуры», «Возвращается обратным шагом к умалишенным»...
    Но украинизаторы не остановились только на «фонетике». В отличие от австрияк, считавших серьезным достижением изменение даже одной буквы, они предприняли более радикальные меры. Из алфавита они выбросили буквы «Ы», «Э», «Ъ», «ђ - ять» и добавили «Ї», «Є» и «Ґ». Кроме того, они заменили написание некоторых звуков: «Ы» на «И», «И» на «І», «Е» на «Є», «Э» на «Е», «Ъ» в средине слова на «’»; несколько особняком стоит буква «Ґ» обозначающая произносимый несколько иначе звук «г» (примерно так, как если бы после него стоял твердый знак) в менее чем пяти сотнях «украинских» слов и буква «Ї», звучание которой можно приблизительно передать сочетанием «йи». (После отмены в русском правописании буквы «ять» (ђ) и отмены в конце слов «эров» (Ъ) отличия между русским и украинским алфавитом несколько уменьшились.)
    Но почивать на лаврах «после трудов праведных» «нацiонально свiдомим» не пришлось. Даже в таком сильно изуродованном виде письменный язык не разъединял окончательно две части русского народа. «Филологи» начинают лихорадочно выбрасывать из украинского новояза слова, хоть немного напоминающие русские и насаждать слова, заимствованные из польского и немецкого языка. А когда и этого оказывалось недостаточно по причине одинакового произношения – придумывать новые. Этот зуд словотворчества с новой силой возобновился в нынешнее время. Но, как и ранее, продуктивность его весьма мала, а вернее – вообще никакая. Насколько мне известно, в настоящее время в современном «литературном украинском языке» в употреблении только одно, истинно украинское слово – «лэтовыще» (аэродром), которого нет ни в русском ни в польском языках. Другие образчики украинского «новояза», несмотря на все потуги «национально озабоченных» распространения не получили. В качестве примера можно привести «жывнык» (биолог), «кышковык» (кишечник) или совсем уже неприлично звучащее «выпэрдова» (выхлопная) труба.
    Эта деятельность наглядно подтверждает малорусскую пословицу «нэхай гиршэ, абы иншэ» (пусть хуже, лишь бы иначе). И в точности повторяет попытки польских отцов-основателей «украинской нации», которые вначале попытались убедить русинов, в том, что они часть польской нации; а когда это не удалось – убедить их, что они не русские.
    Дополнительные проблемы украинизаторам добавило то обстоятельство, что в качестве основы «украинского языка» науковцi использовали простонародную разговорную речь, почти исключительно сельскую, которая приспособлена лишь для описания крестьянского быта.
    В это же время начинают свои литературные опыты Котляревский, Квитка-Основьяненко, Гулак-Артемовский, Марко Вовчок, которые впрочем не оставили заметного следа в деле создания «мовы» (языка). 
    Но были и другие литературные эксперименты, проводимые «серьезными науковцами». В качестве примера можно привести объемистое «творение» Кулиша. В отличие от «Энеиды» Котляревского, которая написана как литературный курьез и не на что более не претендовавшая, перевод Библии на «мову», осуществленный Кулишом в начале 70-х годов 19 века и претендовавший на научность, произвел настоящий фурор в обществе. А его автора сделал посмешищем. Чего стоит только одна фраза: «Хай дуфае Сруль на Пана...», что есть переводом на «украинский язык» фразы «Да уповает Израиль на Господа...»

Да, чего только не сделаешь ради родной нации...

    Но были и другие предложения. Костомаров и Драгоманов требуют предоставить язык и литературу самим себе: найдутся писатели и читатели на «мове» – она сама завоюет себе место. Но никакая регламентация и давление извне недопустимы. Драгоманов часто говорил, что «пока украинская литература будет представлена бездарными Конисскими или Левицкими, она неспособна будет вырвать из рук малороссийского читателя не только Тургенева и Достоевского, но даже Боборыкина и Михайлова». Культурное отмежевание от России как самоцель представлялось ему варварством.
    Однако уже вначале 90-х годов появляются «нацiонально свiдомi» публицисты типа Вартового, который, обозвав русскую литературу «шматом гнилой ковбасы», требовал полной изоляции Украины от русской культуры. Всех, считавших Пушкина, Гоголя, Достоевского «своими» писателями, он объявил врагами: «Каждый, кто принесет хоть чуточку омоскаления в наш народ (словом из уст или книжкой), наносит ему вред, так как отвращает от национальной почвы». То же самое, только гладко и благовоспитанно, выразил М.Грушевский в провозглашенном им лозунге «полноты украинской культуры», что означало политику культурной автаркии и наступление литературной эры, представленной конисскими, левицкими и вартовыми. Писать по-украински с тех пор означало не просто заниматься творчеством, а выполнять национальную миссию.
    В конце 80-х годов галицкая «наука» возвестила о существовании «многовековой украинской литературы». Появился двухтомный труд, посвященный этому предмету. Его автором был Омеляц Огоновский – один из самых активных функционеров «Наукового товарыства имени Шевченка» (да, того самого, что было инициатором введения «фонетики» в школьное образование). Огоновский может считаться создателем схемы истории украинской литературы. Ею до сих пор руководствуются самостийнические литературоведы, по ней строятся курсы, учебники, хрестоматии.
    Затруднение Огоновского, как и всех прочих ученых его типа, заключается в полном разрыве между новой украинской литературой и литературой киевских времен, объявленной самостийниками, тоже украинской. Эти две разные письменности ни по духу, ни по мотивам, ни по традициям ничего общего между собой не имеют. 
    Объединить их, установить между ними преемственность, провести какую-нибудь нить от «Слова о полку Игореве» к Квитке-Основьяненко и Марко Вовчку или от игумена Даниила и Кирилла Туровского к Т.Шевченко – совершенно невозможно. В то же время нельзя не заметить прямую связь между письменностью киевского государства и позднейшей, общерусской литературой. Как уладить эти две крупные неприятности? Отказаться совсем от древнекиевского литературного наследства и окончательно отдать его москалям – значит отказаться от пышной родословной, от Владимира, Ярослава и Мономаха. И остаться с одними Подковами, Кошками и Наливайками. 
    Но и принять киевское наследство и превознести его – тоже опасно. Тогда непременно возник бы вопрос – откуда взялся украинский литературный язык 19 века и почему он находится в таком противоречии с эволюцией древнего языка? Огоновский разрешил эти трудности таким образом: от древнего наследия не отказался, признал киевскую литературу «украинской», но объявил ее неполноценной, мертвой и ненародной. И потому украинскому народу бесполезной. Он так и говорит: «письменная литература не была народною, потому что развитию ее препятствовали три элемента: во-первых, церковнославянская византийщина, затем польская культура со средневековой схоластической наукой и, наконец, образовательное иго московского царства». Не оживляясь той живою речью, которою говорила вся Русь, древняя литература, по его словам, не выражала духовной сущности народа.
    Душа народа будто бы жила в одной только устной словесности. Книжники писали «Сборники», «Слова», «Послания» и иные вещи князьям, иерархам и панам на потеху, а неграмотный люд пел себе колядки, песни и думы, слагал былины и рассказывал сказки. Совершенно ясно, под народом здесь разумеется лишь простонародье, крестьяне. Такое «мужиковство» вызвано не симпатиями к простому народу, а исключительно необходимостью оправдать возведение простонародной «мовы» в ранг литературного языка. Что он и подтверждает: «письменная литература снова сделалась душою народной жизни только в новейшем периоде, когда писатели стали действительно пользоваться языком и мировоззрением народа».
    Оказалось, что девять столетий южно-русская письменность шла ложным путем и только с появлением Котляревского вступила на истинную дорогу.
    Невозможно предположить, чтобы Огоновский не знал элементарной научной истины об отличие всех мировых литературных языков от языков разговорных, и о значительном различии между ними. Следовательно, все эти «науковые» доказательства преследовали совершенно другую цель – подмену одного понятия другим для обоснования тезиса о самостоятельной украинской литературе.
    Кроме того, Огоновский первый применил оригинальный в своей простоте метод для составления памятников украинской письменности, который поразил даже его доброжелателей: он попросту начал перебирать произведения древней словесности и изымать оттуда все «украинское». Критерием чего служил преимущественно географический признак – место написания произведения.
    Отделив «украинскую» часть литературы от «москальской», Огоновский принимается за прямо противоположное дело, как только доходит до 19 века с его чисто уже «народной» литературой. Теперь нужно доказать, что галицкая и украинская литературы, возникшие и развивающиеся независимо одна от другой, являются одной и той же. И опять, как в первом случае, выступает механический метод, но на этот раз не разделения, а объединения. Собрав в кучу всех украинских и галицких писателей, Огоновский располагает их в хронологическом порядке, так что после какого-нибудь Шашкевича и Устиновича идет Метлинский, Шевченко, Афанасьев, Чужбинский, Климкович...
   Науковый метод Огоновского имел большой успех и был перенесен на изучение всех других отраслей украинской культуры. Начались поиски сколько-нибудь выдающихся живописцев, граверов, музыкантов среди поляков, немцев или русских малороссийского происхождения. Всех их, даже тех, кто родились и выросли в Вене, Кракове или Москве, заносили в реестр деятелей украинской культуры. Делалось это на том основании, что: «други народы видбылы, видпэрлы, пэрэкуплювалы, пэрэмовлялы, а то по их смэрти кралы украинськых велыкых людэй для збагачэння своеи культуры». И теперь этих «видбытых» и «видпэртых» стали возвращать в украинское лоно.
    Здесь следует немного упомянуть еще об одном «деятеле», который также внес весомый вклад в изобретение не только «украинского языка», но и «украинской истории». Я имею в виду «отца-основателя» украинской нации, М.Грушевского, родившегося в 1866 году польском городе Холм (ныне Хелм). И, по просьбе австрийского правительства, возглавившего в 1894 году «украинский Пьемонт». На австрийские деньги он со своими львовскими единомышленниками доводит до конца, начатое ранее поляками, изобретение «украинского языка». В связи с этим стоит упомянуть об одном из его филологических «открытий»: утверждению, что украинский язык является не только прямым потомком прародителя всех европейских языков – санскрита, но и наиболее на него похож! Что вызвало ехидную реплику со стороны его учителя Ивана Левицкого (более известного под псевдонимом Нечуй-Левицкий): «не иначе как на этом самом санскрите Грушевский и пишет». Патриарх малорусской литературы имел в виду украинский новояз, на котором была написана М.Грушевским десятитомная «История Украины-Руси». Этот корявый русско-польский суржик Нечуй-Левицкий метко окрестил «страшною мовою» (страшной речью).
   Злопамятный Грушевский не забыл этих слов и впоследствии отомстил своему учителю, не оказав ему никакой помощи, когда Нечуй-Левицкий умирал в апреле 1918 года в полной нищете в одной из киевских богаделен – Дехтяревском доме престарелых. В это время австрийский подданный Грушевский председательствовал в Центральной Раде... Что может лучше охарактеризовать моральные качества одного из патриотов «нэзалэжнойи Украйины». А ведь Грушевский был лично обязан Ивану Семеновичу. В свое время именно Нечуй-Левицкий взял под свое покровительство тогда еще никому не известного гимназиста, стал его наставником в литературных занятиях, рекомендовал к печати первые произведения будущего главы украинской дэржавы...
    «Филологическая» деятельность Грушевского не ограничилась одной только Галицией. Воспользовавшись некоторой либерализацией порядков после революции 1905 года, которая привела к отмене запрета на издание украиноязычной прессы, Грушевский появляется в Киеве, где самым активным образом начинает пропагандировать фонетическое правописание (хотя и в несколько видоизмененном варианте). С этой же целью его единомышленники начинают выпускать периодическую прессу и издавать книги на украинском языке. Вот как описывал внедрение «фонетики» сподвижник Грушевского, «филолог» Агафангел Крымский: «I от настав 1905 рiк у Росiськiй iмперiї i дав пiдданцям волю друку, а українцям – волю друкувати своєю мовою i тою орфографiєю, яка їм до мислi… Всi українцi раптом тодi одкинули ненавидну “ярижку” i зачали писати справжнiм українським правописом, який вiдповiдав духовi нашої мови». «Ярыжкой» ли «ерыжкой» украинизаторы презрительно именовали консервативное русское правописание – по названию букв старого алфавита «ер» (Ъ), писавшийся после твердых гласных на конце слов и «еры» (Ы).
   Но это были только розовые мечты об изменении правописания. На практике стало ясно, что создать язык на бумаге легче, чем заставить им пользоваться обычных людей. Такая «ридна мова» с огромным количеством польских, немецких и выдуманных слов еще могла кое-как существовать в Галиции, где русины жили бок о бок с поляками и немцами. В Малороссии галицкую «мову» восприняли как абракадабру. Печатавшиеся на ней книги и прессу местные жители просто не могли читать. В начале 1906 года почти в каждом большом городе Украины начали выходить под разными названиями газеты на «мове». К сожалению, большинство этих попыток заканчивались полным разочарованием издателей, и издание, уже спустя несколько номеров, а то и сразу после первого, приказывало долго жить. 
    Малороссы, как прежде и русины, также встретили попытку обучения их «родному языку» с недопониманием. Например, один из подписчиков журнала «Засiв» писал: «Змiнить мерзенний правопис, бо вiн страшенно мiшає поширюванню нашої книжки в народ, в село… Буква «ы» есть буква свята i нiчого її змiнювати на «и» - це ж безтолковщина, медвежья услуга нашему народу».
    Самостийников «не понял» и классик малорусской литературы, украинофил Нечуй-Левицкий, который как и Грушевский считал необходимым в противовес русскому языку развивать самостоятельный малорусский (украинский) язык. Но Нечуй-Левицкий был уверен в том, что язык нужно создавать, опираясь на сельские говоры Центральной и Восточной Украины (полтавско-нежинский вариант). Грушевский же пытался внедрять в обиход сильно ополяченый галицкий диалект, малопонятный в центральных и восточных областях. В свою очередь центрально- и восточноукраинские говоры он считал результатом насильственной русификации и поэтому недостойными в качестве основы украинского литературного языка. Поэтому при издании в Галиции сочинений украинских писателей из России (Коцюбинского, Кулиша, Нечуя-Левицкого) народные слова беспощадно выбрасывались, если такие же (или похожие) слова употреблялись в русской речи. Выброшенное заменялось заимствованиями из польского, немецкого, других языков, а то и просто выдуманными словами. Таким образом, галицкие украинофилы создавали «самостоятельный украинский язык». Этим же начал заниматься и Грушевский после прибытия в Киев.
    В 1912 году уже пожилой Нечуй-Левицкий (которому шел тогда 76-й год) публикует свою брошюру «Криве дзеркало української мови» (Кривое зеркало украинского языка), в которой резко критикует реформу правописания в частности и насаждавшиеся Грушевским галицко-польские нормы языка вообще. Нечуй-Левицкий писал: «С такой амуницией в украинских журналах и книгах украинская литература далеко вперед не убежит, ибо весь этот галицкий и польский груз обломит нашу телегу. На мой взгляд, этот груз - просто мусор, засоряющий наш язык. Галицкая орфография смешна, диковинна и не покоится на каких-либо научных основаниях»... «И эту глупость премудрую, эти ребусы зовут фонетическим правописанием»... «С тучей точек над словами...» (обилие «i» и «ї» в украинских текстах у читателей вызывали ассоциации со стеклами, засиженными мухами). Но особенно Нечуй-Левицкий протестовал против того, чтобы на таком «языке» переиздавали его труды.
    Он протестовал против искусственного ополячивания малорусской речи, замены народных слов иноязычными. Так, вместо народного слова «держать», указывал Нечуй-Левицкий, вводят слово «тримати», вместо народного «ждать» – слово «чекати», вместо «предложили» – «пропонували», вместо «ярко» – «яскраво», вместо «обида» – «образа», вместо «война» – «війна»; известное еще из языка киевских средневековых ученых слово «учебник» Грушевский сотоварищи заменили на «підручник», «ученик» – на «учень»...
    Ехидно отозвался Нечуй-Левицкий по поводу замены написания «на углу» словосочетанием «на розі»: «и вышло так, что какие-то дома и улицы были с рогами, чего нигде на Украине я еще не видел»...
    Польским влиянием Нечуй-Левицкий объяснял и введение форм «для народу», «без закону», «з потоку», «такого факту», в отличие от общеупотребимых «для народа», «без закона», «с потока», «такого факта». Крайне возмущала его и «правопыс» с введением апострофа и буквы «Ї». «Крестьяне только глаза таращат и все меня спрашивают, зачем телепаются над словами эти хвостики», – возмущался он. 
    Сам не чуждый «словесного изобретательства», Нечуй-Левицкий считал поспешность вредной, так как слишком большого количества нововведений народ «не переварит». Он понимал, что в основе этого «творчества» лежит желание сделать литературный язык как можно менее похожий на русский: «Получилось что-то, и правда уж слишком далекое от русского, но вместе с тем оно вышло настолько же далеким от украинского».
    Классик украинской литературы настаивал на том, что украинский литературный язык нельзя основать на «переходном к польскому» галицком говоре, к которому добавляют еще «тьму чисто польских слов»: аркуш, бридкий, брудний, вабити, вибух, виконання, віч-на-віч, влада, гасло, єдність, здолати, злочинність, зненацька, крок, лишився, мешкає, мусить, недосконалість, остаточно, оточення, отримати, передплата, переконання, перешкоджати, помешкання, поступ, потвора, прагнути, рахунок, розмаїтий, розпач, рух, свідоцтво, скарга, співробітник, співчуття, старанно, улюблений, уникати, цілком, шалений...
    Указав на множество таких заимствований Иван Нечуй-Левицкий констатировал: это не украинский, а псевдоукраинский язык, «чертовщина под якобы украинским соусом».
    Следует еще раз подчеркнуть – Нечуй-Левицкий был убежденным украинофилом. Не меньше Грушевского и его соратников хотел он вытеснения с Украины русского языка. Но, все же вынужден был признать: «этот язык все же ближе и понятнее народу, чем навязываемая из австрийской Галиции «тарабарщина».
    Разоблачения патриарха малорусской литературы Нечуя-Левицкого вызвали панику у «национально озабоченных». На него нельзя было навесить ярлык «великорусского шовиниста» или замолчать его выступление. Грушевский попытался оправдываться. Он признал, что пропагандируемый им язык действительно многим непонятен, «много в нем такого, что было применено или составлено на скорую руку и ждет, чтобы заменили его оборотом лучшим». Но игнорировать этот «созданный тяжкими трудами» язык, «отбросить его, спуститься вновь на дно и пробовать, независимо от этого «галицкого» языка, создавать новый культурный язык из народных украинских говоров приднепровских или левобережных, как некоторые хотят теперь, – это был бы поступок страшно вредный, ошибочный, опасный для всего нашего национального развития». 
    Грушевского поддержали соратники. Ярый украинофил Иван Стешенко даже написал специальную брошюру по этому поводу. В том, что украинский литературный язык создан на галицкой основе, по его мнению, были виноваты сами российские украинцы. Их, «даже сознательных патриотов», вполне устраивал русский язык, и создавать рядом с ним еще один они не желали. «И вот галицкие литераторы берутся за это важное дело. Создается язык для институций, школы, наук, журналов. Берется материал и с немецкого, и с польского, и с латинского языка, куются и по народному образцу слова, и все вместе дает желаемое – язык высшего порядка. И, негде правды деть, много в этом языке нежелательного, но что было делать?». Впрочем, уверял Стешенко, язык получился «не такой уж плохой». То, что он непривычен для большинства украинцев, - несущественно: «Не привычка может перейти в привычку, когда какая-то вещь часто попадает на глаза или вводится принудительно. Так происходит и с языком. Его неологизмы, вначале «страшные», постепенно прививаются и через несколько поколений становятся совершенно родными и даже приятными».
    Однако такие пояснения никого не убедили. «Языковой поход» провалился. Грушевский и его окружение винили во всем Нечуя-Левицкого, якобы нанесшего своим выступлением вред делу «распространения украинского языка».
    Впрочем, окончательно пресечь «просветительскую деятельность» Грушевского и приобщение им малороссов к «страшной мове» была вынуждена российская тайная полиция, обнаружившая кроме «филологической» еще и другой тип «деятельности» – уже направленный на выполнение секретных заданий австрийских спецслужб по подготовке будущей аннексии Малороссии: начиная от вскармливания разнообразных сепаратистских организаций «украинцев» и кончая банальным шпионажем. Австрийский подданный был верен своей Империи.
    Нечуй-Левицкий писал: «Приверженцы профессора Грушевского и введения галицкого языка у нас очень враждебны ко мне. Хотя их становится все меньше, потому что публика совсем не покупает галицких книжек, и Грушевский лишь теперь убедился, что его план подогнать язык даже у наших классиков под страшный язык своей «Истории Украины-Руси» потерпел полный крах. Его истории почти никто не читает». Хотя справедливости ради надо сказать, что «Историю Украины-Руси» не читали не только из-за «страшной мовы». Современники часто называли Грушевского «научным ничтожеством». Но согласиться с этим «великий историк» никак не мог и затаил злобу на своего учителя.
    Возможность отомстить появилась у него когда Грушевский вознесся к вершинам власти. В царской России Нечуй-Левицкий жил на пенсию. Но после революции царской России не стало. Пенсию платить перестали. Старый писатель остался совсем без денег. Некоторое время помогали знакомые. Однако общее понижение уровня жизни затронуло и их. Ждать помощи было неоткуда…
    Мария Гринченко (вдова Бориса Гринченко) попыталась хлопотать о назначении писателю пособия. Она обратилась в министерство просвещения. Вот тут и вспомнились старые обиды. В министерстве всем заправлял Иван Стешенко. Правда, отказать прямо он не посмел. Наоборот, обещал помочь, но, естественно, обещания не выполнил. Также повели себя другие высокопоставленные чиновники. Сам «старый мерзавец» (так небезосновательно называл в своем дневнике Грушевского известный украинский ученый Сергей Ефремов) сделал вид, что его этот вопрос не касается...
    А несчастный старик оказался в богадельне, где медленно угасал от хронического недоедания. Уже потом, когда писатель умер, деятели Центральной Рады заявили, что хотели назначить ему пенсию, даже приняли такое решение, но, дескать, опоздали. Наивная ложь людей, каждый из которых мог выложить нужную сумму из собственного кармана. И тысячу раз был прав галицкий литератор Осип Маковей, осудивший центральнорадовских «заумных лилипутов-политиков», распоряжавшихся миллионами, но пожалевших немного денег для того, кто лилипутом не был...
    Хоронили писателя торжественно. За казенный кошт. Правда, перед этим тело покойного тайно перевезли в Софийский собор (неудобно было устраивать «торжественные похороны» из богадельни). За гробом шли представители правительства, возможно, и сам Грушевский…
    «Крамольное» произведение Нечуя-Левицкого предали забвению. А созданная в Галиции «страшна мова» была насаждена во все сферы общественной жизни во время жесткой и последовательной советской украинизации 1920-х годов, осуществлявшейся под чутким и бескомпромиссным руководством незабвенного Лазаря Кагановича. Когда большевики, ничтоже сумняшеся, всех живущих записали в «украинцы», «перепутав» понятие гражданства и национальности. Таким нехитрым способом на планете появилось около 30 миллионов «украинцев» (правда, одновременно куда-то бесследно сгинуло такое же количество русских). 
    Создание большевиками национальной украинской республики было второй крупнейшей победой сепаратистов (первой победой сепаратистов было признание за малороссами нового имени украинцев).

    Для появившихся из ниоткуда украинцев были созданы все условия: к началу 30-х годов 20 века свыше 80% общеобразовательных школ, 55% школ ФЗО и 30% вузов вели обучение на украинском языке (на «ридной мове» обучалось более 97% детей). На ней же родной печатается 90% газет и 85% журналов. Правда о том, насколько эта «мова» была «ридной» свидетельствует такой неприятный факт – для непонятливых «украинцев» власть начала выпускать русско-украинские словари. Впрочем «незнание закона не освобождало от ответственности»: за незнание «ридной мовы» работу мог потерять любой, вплоть до уборщицы...




"Нэзалэжна церква"

    После первого раздела Польши в 1773 году и присоединения Галиции к Австрии и после неудавшихся польских восстаний в России (1830 и 1863 г.г.), польская шляхта Галиции, состоявшая из крупных землевладельцев, присягает на верность Францу Иосифу. И в награду за это получает полную власть над всей Галицией. А получив власть, поляки вместе со своим иезуитским духовенством продолжили, как и ранее, полонизацию коренного русского населения края.
    Но на этом пути было еще одно, самое трудное препятствие – православная вера духовенства и простого народа, которая благодаря службе, проводимой на церковнославянском языке, являлась препятствием на пути полного ополячивания и окатоличивания.
    За православную церковь украинизаторы во главе с Грушевским и Шептицким берутся только в начале 80-х годов, при активном содействии папы Льва XIII. Для этого используются наработки польских иезуитов первой половины 19 века. В частности уже упоминавшегося ранее ксендза Валериана Калинки (автора крылатой фразы: «Иную душу нужно влить в русина - вот главная задача для нас, поляков...»).
    Украинизация православной церкви была затруднена еще одним обстоятельством. Она была учреждена в Киеве 900 лет назад киевскими князьями и, являлась живым осколком Руси Киевской. Объявив это государство «украинским», украинизаторы автоматически делали «украинской» и православную церковь. Но в таком случае необходимо было уже украинизировать украинское.
    Кроме того, как историку Грушевскому было хорошо известно, какую самоотверженную борьбу с католичеством выдержал малорусский народ, защищая церковнославянский язык. Но Грушевский, провозгласив «долой славянщину», начал на него гонения, объясняя свою ненависть, как и Огоновский: язык – де мертвый, полный архаизмов и непонятный народу.
    Идея «самостийнойи церквы», где бы богослужение производилось на «мове», была реализована летом 1918 года, когда был созван Всеукраинский церковный собор, на котором Василий Липковский поднял вопрос о богослужебном языке. Поставленный на голосование этот вопрос подавляющим большинством голосов был решен в пользу церковнославянского. Тогда попы-самостийники, без всякого согласия своих прихожан учинили Всеукраинскую церковную раду и объявили прежнее православие «панским»: «Пора нам, народэ украйинськый, и свою ридну мову прынэсты в дар Богови и цым найкращэ йим и сэбэ самых освятыты и пиднэсты и свою ридну цэркву збудуваты». И, таким образом подтвердив точку зрения уже покойного униатского катехита Омеляна (Омеляца) Огоновского, считавшего реакционным язык православной церкви. Но им не пришло в голову, что тем самым они наносили удар по самостийничеству, объявляя девятисотлетнее церковное прошлое Малороссии не «ридным».
    Никаких чисто конфессиональных реформ церковная рада не произвела, если не считать включения в число церковных праздников «шевченковских дней» (25 и 26 февраля по старому стилю), причислявших Шевченко как бы к лику святых угодников. Затем последовала украинизация святцев. Во втором издании «Молытовныка для вжытку украйинськойи православнойи людности», выпущенного в 1945 году в Мангейме греко-римские и библейские имена святых, ставшие за тысячу лет своими на Руси, заменили простонародными – Васыль, Гнат, Горпына, Тимош, Наталка, Полынарка (в котором не всякий опознает св. Аполлинарию). Но наиболее жутко звучат в «молытовныке» именно женские имена, особенно когда это «мученица» или «преподобная»: «Святые мученицы Параська, Тодоська и Явдоха». Того же, кто может без содрогания принять эти имена добивают «святымы Ярыной и Гапкой», «ученыцямы Палажкой и Юлькой»... Нэзалэжни святцы торжественно завершает «преподобна Хивря».

Штурмовики в рясах

    Начало гонений на православную веру в Галиции и Закарпатье было связано с возрождением русского самосознания галицких и закарпатских русинов, которое вызвал, упоминавшийся уже приход туда русской армии. Русины встречал русских как своих братьев, приглашал их в свои, официально униатские, храмы. По просьбе населения православные священники служили в их церквях, против чего не только не протестовали униатские священники, но во многих случаях служили с ними вместе. Все это не могло понравиться ни австрийским властям, ни Ватикану.
    И Ватикан принимается за преобразование греко-католической церкви. Эту мысль подал папе польский иезуит кардинал Мечислав Ледоховский, бывший познанький архиепископ, которого германское правительство выслало из Германии за его махровый польский национализм. Вначале «украинизации» подверглось униатское духовенство, склонявшееся к Православию и бывшее кадрами для русской интеллигенции Галиции. Это духовенство считало себя русским и воспитывало свою паству в русском духе. 
    При помощи польских иезуитов Ватикан также начинает воспитание нового, русофобского поколения униатского духовенства. Начиная с 80-х годов 19 века непосредственно в управлении польскими монастырями участвует польский граф Андрей (он же Роман Александр Мария) Шептицкий, воспитанник краковских иезуитов, который впоследствии становится митрополитом Галицким. Совместно с пронырливым, хитрым и чрезвычайно сребролюбивым Грушевским, Шептицкий возглавляет «украинизацию» русинов. В дальнейшем, по прямому поручению Ватикана, Шептицкий начинает заведовать вообще всей иезуитско-католической пропагандой в России. 
   Именно Андрей Шептицкий и Михаил Грушевский являются центральными фигурами в запуске процесса практического выращивания украинских янычар из части слабых духом галицких и карпатских русинов и их детей. Процесса, который был «поставлен на конвейер» незабвенным Лазарем Моисеевичем Кагановичем во второй половине 20-х годов 20 века.
    В 1882 году Папа Лев XIII издает «Апольское послание», согласно которому галицкие Василианские монастыри изымаются из-под власти львовского митрополита и передаются в подчинение польским иезуитам, имевшим свой центр в Кракове. Вместе с монастырями изымалось и все их имущество, пожертвованное еще русскими князьями и царями. Все это исключало в дальнейшем какое-либо вмешательство Львовского митрополита в монастырские дела. Управление монастырями перешло к иезуитам, которые должны отчитываться лично папе. 
    Тогдашний митрополит Иосиф Сембратович, пытался было сопротивляться этому захвату. Но правительство и сам император Франц-Иосиф стали на сторону иезуитов. Наместник Галиции граф Альфред Потоцкий был вызван в Вену, где получил следующий приказ от императора: «Позаботьтесь все русское население обратить в католичество». Потоцкий так и не смог убедить императора в том, что русское население слишком предано греческому обряду, чтобы его можно было без серьезного сопротивления обратить в католичество. Император остался непреклонным, и вскоре Потоцкий получил отставку, а митрополит Иосиф Сембратович был, без канонического процесса, смещен и удален из Галиции. Он был отправлен в Рим и умер там в заточении...
    В 1887 году объявивший себя непогрешимым папа Пий IX провозглашает святым идеолога и «практика» геноцида православных Западной Руси, полоцкого униатского архиепископа Иосафата Кунцевича, и провозглашает: «Мы ничего так не желаем, как того, чтобы послушники изучали самого святого Иосафата и ему подражали». «На местах» начинают с готовностью подражать. Нельзя не остановиться на этом «образце для подражания». 
    Полоцкий архиепископ Иосафат Кунцевич, работал под руководством, приехавших из заграницы и поселившихся в Вильно иезуитов. По словам французской энциклопедии Ларусс, для распространения унии он пользовался «крайними средствами». Кунцевич зверски преследовал православных: закрывал и разрушал православные храмы, запрещал хоронить православных на их же кладбищах, приказывал вывозить православных покойников из города только через те ворота, через которые вывозился городской мусор. В день Святой Троицы – 2-го июня 1623 года он сжег русский православный монастырь Святого Духа вместе со всей братией и паломниками... Его поведением возмущался даже литовский канцлер – польский князь, католик Лев Сапега, который письменно предупреждал Иосафата о том, что его свирепые гонения будут иметь печальные последствия для Польши: «Вы навлекли опасность на государство... Вместо радости ваша уния наделала нам столько хлопот, беспокойств и раздоров, что мы желали бы лучше остаться без нее... Жидам и татарам позволено в областях королевства иметь свои синагоги и мечети, а вы закрываете христианские церкви!». Но Кунцевич не внял предостережению. И когда, приехав в 1623 году в Витебск, он продолжил преследование православных, это переполнило чашу терпения народа, который и убил Кунцевича. И этого изверга Ватикан объявляет святым!!!

 


"Талергофская Русь..."


    В 1915 году, уже во время Первой Мировой Войны, группа галицких «украинцев» ходатайствовала перед австрийским правительством о законодательном внедрении в народе названия «Украина», «украинец», «украинский народ». С этой целью «национально свидоми» обратились к австрийскому правительству с запиской (“Denkschrift uber notwendigkeit des ausschlisslichen des nationalnames “Ukrainer”.Wien. 1915.), которая была напечатано в количестве 25 экземпляров, и не предназначалась для общественного распространения. В этой записке авторы пытались обосновать употребление термина “Украина”, “украинский” якобы научными доводами. Правда для того, чтобы окончательно не настроить русинское население против власти, даже австрийское правительство вынуждено было отказать «украинствующим» самостийникам в их просьбе. Депутат австрийского парламента В.Василько обратился 13 января 1917 года с письмом к австрийскому министру иностранных дел графу Чернину. Предметом этого письма была упомянутая выше записка. В своем письме Василько написал: «Сразу после объявления войны, национально настроенные антирусские русины возбудили ходатайство об употреблении официального наименования «украинцы», чтобы не иметь ничего общего с старо-русинами и русинами-русофилами». В конце письма Василько уверяет, что удовлетворительному разрешению этого вопроса австрийские, лояльно настроенные русины, придают колоссальное значение».
    Только в глухой Буковине, откуда вести не проникали в широкий мир, завели примерно с 1911 года обычай требовать от русских богословов, кончавших семинарию, письменного обязательства: «Заявляю, что отрекаюсь от русской народности, что отныне не буду называть себя русским; лишь украинцем и только украинцем». Священникам, не подписавшим такого документа, не давали прихода.
    Начало Первой Мировой Войны ознаменовалось настоящим геноцидом, о котором предпочитают умалчивать нынешние власти «Нэзалежной Украйины». По весьма прозаической причине. Кроме оккупантов в качестве настоящих палачей русских выступили «национально свидоми украйинци», идейные и настоящие родители следующего поколения – фашистских прихвостней бандеровцев.
    С началом Первой Мировой Войны австрийской властью при помощи «украинцев» и униатов против мирного и безоружного населения был начат массовый антирусский и антиправославный террор, который во время гитлеровского нашествия повторил Степан Бандера, нынешний герой «национально свидомых» (что полностью рушит утверждения, что ОУН и УПА боролась против «Советов»).
   Только в одном из австрийских концлагерей, в Талергофе было уничтожено более 60 тыс. человек, еще около 80 тыс. было убито после первого отступления русской армии, в том числе около 300 униатских священников, заподозренных в симпатиях к Православию и России. Была практически уничтожена вся русская национальная интеллигенция Галиции. От 100 до 200 тысяч русинов, спасаясь от австрийского геноцида, бежали в Россию!!!
    Бежавшие в Россию русины остались верны идее воссоединения. Следует привести один характерный пример. В Ростове на Дону из шести тысяч русинов в рядах белогвардейцев оказалось несколько десятков, может быть несколько сотен людей, преимущественно зеленой молодежи, не особенно разбиравшейся в хаосе революционных событий. Спасшиеся от уничтожения русины прекрасно понимали кто воюет против России.
    По словам историков, галицких русинов, эмигрировавших в то время: «австро-мадьярский террор сразу на всех участках охватил прикарпатскую Русь ... братья, вырекшиеся от Руси, стали не только прислужниками Габсбургской монархии, но и подлейшими... палачами родного народа ... униаты – были одними из главных виновников нашей народной мартирологии во время Первой мировой войны».
    Настоящим адом для военнопленных русских и русинов Галиции и Закарпатья стал Талергоф, по сравнению с которым меркнет «слава» даже фашистских лагерей. В качестве примера можно привести несколько отрывков из книги блестящего историка Галицкой Руси Василия Ваврика «Терезин и Талергоф», изданной в 1928 году во Львове. Свою творческую деятельность автор начал в концлагере Талергоф, узником которого он был. Одновременно он тайно выпускал лагерные журналы и листовки, где описывал австрийские зверства. После крушения Австрии Ваврик проживал во Львове, принимая активное участие в издании «Телергофских альманахов» – подробных сборников, посвященных австрийскому геноциду, русинов.

Теперь следуют отрывки из уже упомянутой книги "Терезин и Талергоф»:

    «Самым тяжелым ударом по душе Карпатской Руси был, без сомнения, Талергоф, возникший в первые дни войны 1914 года в песчаной долине у подножия Альп возле Граца, главного города Стирии. Это был лютейший застенок из всех австрийских тюрем в Габсбургской империи. 
    В дневниках и записках талергофских невольников имеем точное описание этого австрийского пекла. Участок пустого поля в виде длинного четырехугольника в 5 километрах от Абтиссендорфа и железной дороги не годился к пахоте из-за обилия песка, на котором рос только скудный мохор. Под сосновым лесом находились большие жестяные ангары для самолетов, за лесом стоял синий вал альпийских гор. 
    Первую партию русских галичан пригнали в Талергоф солдаты грацкого полка 4-го сентября 1914 года. Штыками и прикладами они уложили народ на сырую землю. Голое, чистое поле зашевелилось, как большой муравейник, и от массы серомашных людей всякого возраста и сословия не видно было земли... 
    За Талергоформ утвердилась раз навсегда кличка немецкой преисподней. И в самом деле, там творились такие события, на какие не была способна людская фантазия, забегающая по ту сторону света в ад грешников. До зимы 1915 года в Талергофе не было бараков. Сбитый в одну кучу народ лежал на сырой земле под открытым небом, выставленный на холод, мрак, дождь и мороз. Счастливы были те, которые имели над собою полотно, а под собою клапоть соломы. Скоро стебло стерлось на сечку и смешивалось с землей, из чего делалась грязь, просякнутая людским потом, слезами. Эта грязь становилась лучшей почвой и обильной пищей для неисчислимых насекомых. Вши сгрызли тело из-за теплой крови и перегрызали нательную и верхнюю одежду. Червь размножилась чрезвычайно быстро в чрезвычайном количестве. Величина паразитов, питающихся соками людей, была равно грозной. Неудивительно поэтому, что немощные не в силах были с ними справиться. Священник Иоанн Мащак под датой 11 декабря 1914 года отметил, что 11 человек просто загрызли вши. Нужда и нищета дышали на каждом шагу окостенелой смертью. 
    В позднюю, холодную осень 1914 года руками русских военнопленных талергофская власть приступила к постройке бараков в земле в виде землянок - куреней - и над землею в виде длинных стодол с расчетом, чтобы поместить в них как можно наиболее народа. Это как раз нужно было кровопийцам, вшам и палачам. В одном бараке набралось человек сотен три и больше. В сборище грязного люда и грязной одежды разводились миллионы насекомых, которые разносили по всему Талергофу заразные болезни: холеру, брюшной тиф, дифтерию, малярию, расстройства почек, печени, селезенки, мочевого пузыря, понос, рвоты с кровью, чахотку, грипп и прочие ужасные пошести.
    Кроме нечистоты, эпидемиям в Талергофе отдавал большие услуги всеобщий голод. Немцы морили наших людей по рецепту своей прославленной аккуратности и системы, а бросая кое-что, как собакам, ухитрялись, будто ради порядка, бить палками всех куда попало. Не спокойным, разумным словом, а бешеным криком, и палкою, и прикладом водворяли часовые «порядок», так что часто возвращались многие от выдачи постной воды, конского или собачьего мяса калеками. 
    В голоде и холоде погибали несчастные рабы, пропадали в судорогах лихорадки, желтели, как восковые свечи, от желтухи, кровавились от бесконечных кровоподтеков, глохли от заворотов и шума головы, слепли от встрясок нервов, лишались рассудка от раздражений мозга, падали синими трупами от эпилепсий. Высокая горячка разжигала кровь больных. Немощные организмы валились, как подкошенные, в берлогу, в мучительной лихорадке и беспамятстве кончали жалкую жизнь, а более сильные срывались ночью с нар и бежали, куда глаза глядели, чтобы вырваться из объятий напасти. Они мчались или прямо в ворота или живо взбирались на колючую проволоку, там же от штыка либо пути падали мертвыми на землю. В записках студента Феофила Курилло читаем, что солдат проколол двух крестьян за то, что «втiкали». Священник Иоанн Мащак записал под датой 3 декабря 1914 года, что часовой за бараком выстрелил в перелазившего через проволоку крестьянина. Пуля не попала в него, но убила в бараке Ивана Попика из с.Мединичи, отца семерых детей. В ангаре солдат проколол крестьянина Максима Шумняцкого из с.Исаи Турчанского уезда, проколол в ребра штыком, от чего он помер немедленно...
    В народную легенду перешло талергофское кладбище у соснового леса. Эта легенда передается из уст и по наследству перейдет из поколения в поколение о том, что на далекой немецкой чужбине в неприветливой земле лежит несколько тысяч русских костей, которых никто не перенесет на родную землю. Немцы повалили уже кресты, сравняли уже могилы. Найдется ли одаренный Божьим ловом певец, который расскажет миру, кто лежит в Талергофе, за что выбросили немцы русских людей из родной земли? 
    Смерть в Талергофе редко бывала природной: там ее прививали ядом заразных болезней. По Талергофу триумфально прогуливалась насильственная смерть. О каком-нибудь лечении погибавших речи не было. Враждебным отношением к интернированным отличались даже врачи. 
    О здоровой пище и думать не приходилось: терпкий хлеб, часто сырой и липкий, изготовленный из смеси самой подлой муки, конских каштанов и тертой соломы, красное, твердое, несвежее конское мясо дважды в неделю по маленькому кусочку, покрашенная начерно вода, самые подлые помои гнилой картошки и свеклы, грязь, гнезда насекомых были причиной неугасаемой заразы, жертвами которой падали тысячи молодых, еще вполне здоровых людей из среды крестьянства и интеллигенции. Для запугивания людей, в доказательство своей силы тюремные власти тут и там по всей талергофской площади повбивали столбы, на которых довольно часто висели в невысказанные мучениях и без того люто потрепанные мученики. На этих столбах происходило славное немецкое «анбинден», то есть подвязывание. Поводом для подвешивания (как правило, за одну ногу . Ред.) на столбе были самые ничтожные пустяки, даже поимка кого-либо на курении табаку в бараке ночью. Кроме мук на столбе были еще железные путы «шпанген», просто говоря - кандалы, из-под которых кровь капала...»
    Большую книгу можно бы написать об язвительные пакостях немцев. Феофил Курилло рисует такую картину: тридцать изнуренных и высохших скелетов силятся тянуть наполненный мусором воз. Солдат держит в левой руке штык, а в правой - палку и подгоняет ими «ленивых». Люди тянут воз за дышло и веревками и еле-еле продвигаются, ибо сил у них не хватает. Талергофскими невольниками в жаркое лето и в морозную зиму, избивая их прикладами, выплавляли свои дороги, выравнивали ямы, пахали поле, чистили отхожие места. Ничего им за это не платили, а вдобавок ругали их русскими свиньями. В то же время вожди украинской партии во главе с разными Левицкими, Трилевскими, Ганкевичами, Барвинскими, Романчуками били тиранам поклоны и пели Австрии дифирамбы... 
    Исходя из ложного понимания патриотизма, вся власть в Талергофе, от наивысших до маленьких гайдуков, обходилась с людьми самым жестоким и немилосердным образом: их били палками, канчуками, тросточками, прикладами, кололи турецкими ножами и штыками, плевали в лицо, рвали бороды, короче говоря - обращались хуже, чем в дикой скотиной. С каждым днем, по мере приближения упадка спорохненской Австрии, муки заключенных усиливались, десятерились. Внезапно, от поры до времени, вызывали того или другого, особенно из интеллигенции, в канцелярию лагеря и в Грац и по правилам инквизиции следственные судьи выпытывали о настроениях и взглядах на Австрию... 
    Все-таки пакости немцев не могут равняться с издевательствами своих людей. Бездушный немец не мог так глубоко влезть своими железными сапогами в душу славянина-русина, как это русин, назвавший себя украинцем. Вроде официала полиции города Пермышля Тимчука, интригана, провокатора, доносчика и Рабамамелюка в одном лице, который выражался о родном народе как о скотине. Он был правой рукой палача Пиллера, которому давал справку об арестантах. Тимчука, однако перещеголял другой украинец-попович, Чировский, обер-лейтенант австрийского запаса. Эта креатура, фаворит и любимчик фон Штадлера, ничтожество, вылезшее на поверхность Талергофа благодаря своему угодничеству немцам и тирании, появилось в нем весною 1915 года. Все невольники Талергофа характеризуют его как профессионального мучителя и палача. Была это продажная шкура и шарлатан с бесстыдным языком. Народ, из которого он вышел, не представлял для него малейшей цены. Партийный шовинизм не знал у него ни меры, ни границ. 
    Дьявол в людском облике! Чировский был специалистом от немецкого «анбинден», обильную жатву которого он пожал по случаю набора рекрутов в армию, когда студенты назвали себя русскими. Это «злодеяние» взбесило украинца, австрийского обер-лейтенанта в запасе, до того, что он требовал военного суда над студентами. В канцелярии лагеря он поднял страшную бурю, подбурив всех офицеров и капралов, и радый этому фон Штадлер начал взывать студентов на допросы. Но ни один из них не отступил от сказанного, хотя Чировский со своими заушниками бесился, угрожая кулаками. 
    Не помогло! Студенты твердо стояли при своем и были готовы за имя своих предков на наибольшие жертвы; их конфликт с напастником кончился тем, что всех фон Штадлер приговорил к 3-недельному заключению под усиленной стражей и усиленным постом, а после этого на два часа «анбинден». Понятно, экзекуцию подвешивания исполнял сам Чировский по всем правилам военного кодекса и регламента. Каменного сердца выродка не тронули ни слезы матерей, ни просьбы отцов, ни обморок, ни кровь юношей, у которых она пускалась из уст, носа и пальцев. 
    Черная физиономия Чировского перешла в историю мартирологии, претерпенных страданий галицко-русского народа. Ни один украинский адвокат, ни один украинский «письменник» не в силах обелить его. Варварство его дошло до того, что он велел на могиле под соснами уничтожать православные кресты, доказывая немцам, что в этих крестах таится символов русской веры и русской идеи. 
    Муки в Талергофе продолжались от 4 сентября 1914 г. до 10 мая 1917 г. В официальном рапорте фельдмаршала Шлеера от 9 ноября 1914 г. сообщалось, что в Талергофе в то время находилось 5700 русофилов. Из публикации Василия Маковского узнаем, что осенью того же года там было около 8 тыс. невольников. Не подлежит, однако, сомнению, что через талергофское чистилище и горнило перешло не менее 20 тыс. русских галичан и буковинцев. Администрация Талергофа считала только живых, на умерших не обращала внимания, а число их, как выше сказано, было все-таки внушительным. В талергофский лагерь постоянно приходили новые партии, и с каждым движением русской армии их было все больше и больше. Не было в русском Прикарпатье села и семьи без потерпевших. Мало того! Не редким явлением в 1914 – 1915 гг. были массовые аресты целых селений. Кажется, что 30 тыс. будет неполной цифрой всех жертв в пределах одной Галицкой Руси. Украинские хитрецы и фальсификаторы истории пускают теперь в народ всякие блахманы, будто в Талергофе мучились «украинцы». Пусть и украинцы, но украинцы толка Зубрицкого, Наумовича, Гоголя, которые прикарпатскую Русь, Волынь, Подолье и Украину считали частями Русской Земли. Горсточка «самостийный» украинцев, которые в военном замешательстве, по ошибке или по доносам своих личных противников попали в Теларгоф, очень скоро, благодаря украинской комиссии в Граце во главе с доктором И.Ганкевичем, получила свободу. В бредни украинских подлогов никто не поверит, ибо как могли в Талергофе томиться украинцы за украинскую идею, когда Австрия и Германия создавали самостийну Украину?.......

 

Свои пожелания, благодарности или проклятия прошу направлять

по адресу: rusin-feedback@mail.ru 



Обновлен 01 июн 2014. Создан 18 ноя 2010



  Комментарии       
Всего 1, последний 9 мес назад
msaunin 07 июл 2016 ответить
Благодарю за проделанную работу.
Вкралась неточность. У Вас напечатано:"Только в одном из австрийских концлагерей, в Талергофе было уничтожено более 60 тыс. ". Исторические источники гласят: «Когда разразилась первая мировая война, начался массовый антирусский террор. Была создана сеть концлагерей. (Самый известный из них - Талергоф, близ г.Грац в Австрии.) В первое время было уничтожено более 60 тыс. человек, более 100 тыс. бежали в Россию, еще около 80 тыс. было уничтожено после первого отступления русской армии. Эти сведения приводит польский депутат Венского парламента А.Дашинский. (Все русские депутаты этого парламента были расстреляны.)»
("Временник", Львов, 1938 г.) Нашим противникам нельзя давать поводов для дискредитации проблемы. Только проверенные факты исторической правды документально поддтвержденные дают результат и приводят к прозрению. С уважением Михаил.
Имя или Email


При указании email на него будут отправляться ответы
Как имя будет использована первая часть email до @
Сам email нигде не отображается!
Зарегистрируйтесь, чтобы писать под своим ником
Модернизация России 
 Телеканал Просвещение Голос СевастополяГолос Севастополя Flag Counter