Ленинское - от времен изначальных ...

К.И.Сушко Г.Е.Литневский "Заповедное Запорожье"

Репортерские путевые заметки



Константин Иванович Сушко, Геннадий Евгеньевич Литневский

ЗАПОВЕДНОЕ ЗАПОРОЖЬЕ

 

 

Видео по теме : http://io.ua/v56d5e22563a6e49694bd95f0cd469363

 

Фотоальбомы по теме :

 

- Хортица -  http://leninskoe-zp.io.ua/album644466



Путеводитель

 



Путеводитель рассказывает о заповедниках, интересных памятниках природы и заказниках Запорожской области, об охране и приумножении природных богатств степного края, раскинувшегося от берегов Днепра до побережья Азовского моря. 

Оглавление

Природы доброе лицо

Маршрут первый. ЗАПОВЕДНИКИ:

Многоликое чудо Хортицы. Горы за калиткой. В тени от листьев и крыла.

Маршрут второй. ЗАКАЗНИКИ:

Тринадцатый остров. Обыкновенное чудо. Соленые миражи. Поправка к легенде.

Маршрут третий. ПАМЯТНИКИ ПРИРОДЫ:

Семь веков спустя. Там, где живет ковыль. Следы у каштанов. Мелитопольский феномен. Шагает парк по улицам. Стоит гора высокая. Сосед для поля.

Компас туриста - где находятся объекты.

Давай пройдемся медленно по лугу
И «здравствуй» скажем каждому цветку.
Я должен над цветами наклониться
Не для того, чтоб рвать или срезать,
А чтоб увидеть добрые их лица
И доброе лицо им показать.


Самед Вургун



1.Алтагирское (Богатырское) лесничество

2.Старобердянское лесничество

3.Куйбышевское лесничество

4.Балки Бальчанская и Россоховатая

5.Аллея вековых каштанов

6.Запорожский дуб

7.Парк имени А.М.Горького

8.Большие и Малые Кучугуры

9.Молочный лиман

10.Коса Обиточная

11.Корсак - Могила

12.Каменная Могила

13.Каменные Могила

14.Остров Хортица

ПРИРОДЫ ДОБРОЕ ЛИЦО

Наш уважаемый читатель! Чтобы испытать радость общения с природой, не обязательно ехать за тридевять земель — в непроходимые джунгли, на коралловые острова... Природа начинается у порога твоего дома. Остановись на крыльце, присмотрись внимательно. Не тебе ли приветливо машет ветвями тополь? В кустарнике самозабвенно копошатся воробьи, висит над твоей головой солнце, бродят тучи, идет дождь или неистовствует метель... Все это — она, природа, это ее дыхание, и ты сам — частица природы...

Книга, которую ты держишь сейчас в руках, рассказывает о природе нашего края. Но это не научный трактат. Просто репортерские дороги часто приводили нас в заповедные уголки Запорожья, и мы прислушивались к первым впечатлениям ума и сердца, старались все запомнить и вот решили поделиться с тобой. Не случайно в некоторых рассказах повествование ведется от первого лица. Мы поступили так умышленно, чтобы и на страницах книги сохранить это чувство личного присутствия. Ведь чудеса природы раскрываются только в дружеской, доверительной обстановке.

А речь в этой книге пойдет о явлениях действительно чудесных: об уникальных рисунках древнего человека, которые он оставил на глыбах Каменной Могилы под Мелитополем; о неожиданных встречах на косе Обиточной; о «горной стране в миниатюре», расположенной неподалеку от поселка Куйбышево... А всем ли известно, что одно из старейших лесничеств на юге страны — Старобердянское? И что в Молочном лимане есть необитаемые острова? Мы почти сутки провели на таком безлюдном острове... Конечно, никакая это не робинзонада, но разве не удивительно, что остров тот — у нас, в пределах нашего индустриального края!

У нас не было на этот счет никакой «установки», но где бы мы ни оказались: на вершине Корсак-Могилы или у подножья семисотлетнего Запорожского дуба, на тринадцатом острове Больших и Малых Кучугур или в аллее вековых каштанов — мы видели, как неотделимы от нашей земли судьбы наших людей. 

И ещё: если после того, как ты прочитаешь эту книгу, у тебя появится желание увидеть все эти заповедные места своими глазами — что ж, в добрый путь! Но помни, пожалуйста, что твой маршрут — не последний.

Его потом захотят повторить твои дети, внуки, внуки твоих детей. И тогда все, что они увидят в пути, будет вечным памятником тебе.

А каким он будет, этот памятник,— зависит только от тебя самого.

Маршрут первый. ЗАПОВЕДНИКИ:

МНОГОЛИКОЕ ЧУДО ХОРТИЦЫ.

Заранее оговоримся: государственный заказник и историко-культурный заповедник Хортица заслуживает большой отдельной книги, и наш краткий рассказ относится ко всей полноте материала, как десятиминутный ответ студента на экзамене — к годовому курсу лекций по данному предмету.

Начнем с названия. Существует мнение, что оно произошло от имени древнего божества восточных славян Хорса, олицетворявшего солнце. Некоторые исследователи выводят название острова от тюркско-половецкого слова «орта», что означает средний, находящийся посредине (в нашем случае — между двумя руслами Днепра). В народе название Хортица соотносят с украинским словом «хорт» (борзая собака): в очертаниях острова при желании можно увидеть силуэт борзой, распластавшейся в беге. Краеведы говорят еще «Большая Хортица», имея в виду, что рядом с этим островом находится Малая Хортица (иначе — остров Байды).

В прошлом были другие варианты. Византийский император Константин VII Багрянородный в своем труде «Об управлении империей», созданном в 946—953 годах, называет Хортицу островом святого Григория (или Георгия, как значится в некоторых списках этой работы). Из русских летописей известны иные названия — Хортич, остров Кортичий...

Итак, даже по самым скромным подсчетам более тысячи лет знают люди о Хортице, издавна пользуются ее природными дарами. А вот охранять их по достоинству стали лишь в советское время. В 1958 году к имени острова добавился первый титул — памятник природы местного значения. С августа 1963 года распоряжением Совета Министров Украинской ССР Хортица объявлена памятником природы республиканского значения, а с сентября 1965 года еще и государственным историко-культурным заповедником.

В довершение ко всему Хортица является частью геологического заказника «Днепровские пороги», основанного в октябре 1974 года.

История острова так богата, что ее с лихвой хватило бы на целое государство средних размеров. По данным археологических исследований, этот остров обитаем уже с эпохи палеолита. В частности, здесь имеются и раннеславянские памятники: остатки поселений, могильники племен черняховской культуры и антов.

В 972 году, возвращаясь из похода, в неравном бою с печенегами погиб князь Святослав. Легенда утверждает, что это произошло здесь, на острове. В 1103 году сюда спустилось по Днепру войско великого князя Святополка Изяславовича. («И поидоша на конях и в ладьях, и придоша ниже порог и сташа в Протолчех и в Хортичим острове»,— гласит Ипатьевская летопись). Отсюда Святополк ударил на половцев и разгромил их у реки Сютень (ныне Молочная). В 1223 году Хортица была местом сбора русских князей перед битвой с татаро-монголами на реке Калке. А в конце XV — начале XVI веков этот остров — надежный приют бежавших от феодального и национального гнета — стал одним из центров формирования запорожского казачества, а затем и плацдармом сечевиков при защите южных границ от турецко-татарской агрессии. В 1648 году отсюда выступило казачье войско на освободительную войну украинското народа.

Во время русско-турецкой войны (1735— 1739) на Хортицу прибыл известный флотоводец вице-адмирал Н. А. Сенявин. Под его руководством здесь была заложена верфь, на которой казаки и русские мастера построили целую гребную флотилию, сыгравшую в военных действиях на Черном море далеко не последнюю роль. Где-то на острове есть и не найденная еще могила адмирала Сенявина, который умер здесь от чумы в 1738 году.

После разгрома Сечи царскими войсками 5 июня 1775 года Хортица как подарок Екатерины II досталась князю Потемкину. В 1789 году Потемкин передал остров казне, а через год во владение Хортицей вступили новые хозяева — немцы-меннониты. Колонизируя сечевые места, царица рассчитывала искоренить вольнолюбивый дух Запорожья. Ее расчеты оправдались: колонисты варварски уничтожали вековые дубравы, липовые рощи, заросли диких груш. Торговля лесом была одной из самых прибыльных статей дохода. В декабре 1916 года немцы, жившие на Хортице, продали остров Александровской городской управе за 772 тысячи 350 рублей.

Хортицу часто посещали выдающиеся люди. На ее склонах есть тропа великого Кобзаря, побывавшего здесь в августе 1843 года. В 1878 году сюда приезжал композитор Н. В. Лысенко, в 1880-м — И. Е. Репин с юным Валентином Серовым. В 1891 году Хортицу посетил Максим Горький, несколько позже — Иван Бунин... Но никогда древняя Хортица не знала такого паломничества, какое началось в 1927 году. Со всех концов страны съезжались сюда люди, чтобы стать свидетелями и участниками великого исторического события: прямо напротив северных скал острова начиналось строительство Днепрогэса... Начиналась новая история Хортицы...

Все эти и последующие события найдут свое отражение в экспозициях строящегося на Хортице музейного комплекса. Мы же обратимся к уникальной природе острова, на сравнительно небольшой территории которого (всего две тысячи пятьсот шестьдесят гектаров) уместились образцы практически всех видов ландшафта, характерных для юга Украины.

Образование острова связано с тектоническими (то есть вызванными колебаниями земной коры) процессами четвертичного периода, в результате которых произошел раскол Украинского кристаллического щита. Днепр, текущий с северо-запада на юго-восток, устремился по расколу прямо к югу, пробиваясь сквозь нагромождения гранитов. Однако скальный участок на месте Хортицы река преодолеть не смогла и обошла его с двух сторон. Отдельные же скалы и острова старого русла Днепра, без сомнения, отторгнуты от основного массива — Хортицы.

Хортица — самый большой остров на Днепре: длина его — двенадцать километров, ширина — в среднем два с половиной. Основание Хортицы составляют граниты, возраст которых определяется двумя миллиардами лет. Эти граниты особенно выступают в самой высокой (до тридцати пяти метров) северной части острова. Гранитной грудью остров рассекает воды Днепра. Северо-западный край острова тоже одет в гранит. Теперь на этих скалах тренируются запорожские альпинисты. К юго-востоку остров постепенно снижается, переходя в плавневую часть высотой до полутора метров. Между скалами и плавнями — степь, изрезанная живописными балками.

Из воспоминаний старожилов, записанных краеведами еще в прошлом веке, мы можем представить первозданный облик острова. Дубы, в тени которых летом прятались целые табуны лошадей, ковыли в рост человека, разнообразнейшая фауна — волки, лисицы, дикие лошади и степная антилопа-сайгак, козы, кабаны, бобры, выдры . В небе над Хортицей — огари, лебеди, журавли, дикие гуси, утки, бакланы, дрофы, куропатки, стрепеты... Рыбы же в протоках и озерах было столько, что «бабы брали рядна и запаски и налавливали столько, сколько не наловить теперь и неводом».

С тех пор многое изменилось в жизни острова. Двадцать лет назад он стал охраняться законом. Целых двадцать лет? Нет, всего лишь двадцать лет, потому что накопление природных богатств происходит значительно медленнее, чем их растрата. Ныне Хортица находится почти в самом центре города с мощной индустрией и восьмьюстами тысячами жителей, для которых, как обычно пишут, остров стал «любимым местом отдыха».

Что ж, само по себе это великолепно. Но даже если предположить, что только один процент этих жителей не умеет (или не хочет) бережно относиться к природе, то и этот процент — это восьмитысячная армия... И ведь каждый из нас с детства знает, что по газонам ходить нельзя. А что такое любой городской газон по сравнению с этими заповедными склонами? Знают ли те, кто топчет их во время воскресных пикников, что всего на Хортице произрастает около 960 видов растений, 560 из них — представители дикорастущей флоры?

Вот ковыль — былинная шелк-трава, драгоценный покров наших древних степей. Кажется, серебро его нежных нитей бесконечно чуждается вороненой стали чернозема, а между тем именно ковылю обязан чернозем своим происхождением, своей животворной силой. Ковыль — одно из древнейших растений, его пыльца встречается в отложениях, относящихся к третичному периоду.

А вот чабрец. В жаркий день места, где он растет, можно отыскать с закрытыми глазами, по одному лишь стойкому аромату. Дышите глубже! В народе говорят, что час, проведенный в чабрецах, прибавляет год жизни. И действительно, в эфирном масле, которое выделяет это растение, есть тимол — один из самых сильных естественных асептиков, бич болезнетворных бактерий.

Ковыль и чабрец биологи называют эндемами. Это значит — растения с ограниченным районом распространения. Так что рвать их — это преступление, иначе не назовешь. А всего на Хортице найдено двадцать эндемов. Среди них — днепровский крестовник, лук савранский, сон-трава, ирисы, василек днепровский... Кроме эндемов, есть здесь и реликты, то есть растения, населявшие нашу планету за миллионы лет до появления на ней человека. На плавневых озерах можно увидеть перистые листочки водяного папоротника, плавающего «без руля и без ветрил», с пучком ни к чему не прикрепленных корешков. Из всех обитателей Хортицы только чилим (водяной орех) может померяться с папоротником древностью рода. В июле на стеблях чилима в воде можно найти плоды — очень твердые, коричневатые, величиной с грецкий орех (откуда и название). Плоды эти съедобны, в прошлом веке ими питались, из-за чего сейчас чилим — очень редкое растение.

Впрочем, разве вся ценность растений — в их редкости или древности? Сколько красоты в пронзительном взгляде цветка адониса (горицвета)! Как первозданно свеж чистяк — его листья и лепестки всегда блестят, словно свежевымытые. Трогательны мелкие цветочки гусиного лука... Зато тысячелистник горд и недоступен: ведь это его листьями, говорят, лечил раны своим друзьям герой Троянской войны Ахилл!

Перечислять травы можно бесконечно. Однако чем красивее они или целебнее, тем больше оснований беспокоиться за их судьбу. Эстеты-дилетанты не очень страшны, ибо ленивы. Но доморощенные лекари — о, от них нет спасенья! Они не собирают травы, они искореняют их, не зная меры. А ведь целинных участков, где растут травы, на Хортице осталось совсем немного. Это склоны балок Шанцевой, Башмачки, Липовой, Громушиной, Наумовой, Широкой, Костиной, Корнетовской, Музычиной, Совутиной, Молодняги и других.

В балках растут остатки леса (байраки), где преобладают татарский клен, дуб, вяз, черный и серебристый тополь, груша. Большая часть острова покрыта молодым искусственным лесом из сосны и клена — это плоды трудов Хортицкого лесничества. Здесь и в байраках, но главным образом — в плавневом лесу на юге острова обитают свыше 30 видов зверей, 120 видов птиц, десять видов пресмыкающихся, пять видов земноводных. Самые многочисленные среди пернатых — водоплавающие (крыжни, чирки, лыски). Многие утки даже зимуют на плавневых озерах и на Старом Днепре, не замерзающем и в сильные морозы. Много на острове чаек, особенно серебристых, а также цапель. В 1979 году здесь зарегистрирована желтая цапля — гостья с юга.

После длительного перерыва в хортицкие плавни вернулись черные крячки: моторные лодки (не все, к сожалению) стали, наконец, обходить эти места. А один из плавневых островков — большей частью безымянных — можно с полным основанием назвать Совиным.

Остров невелик, около ста метров в длину и не более пятнадцати в ширину — и вроде бы ничем не отличается от соседних, но совы облюбовали именно его. Зимой они слетаются сюда на дневку.

Из дневных хищников чаще всего встречается пустельга. Черных коршунов краеведы насчитывают всего несколько пар. До 1977 года на острове гнездилась и пара орланов-белохвостов. Но дерево, на котором гнездились орланы, упало, и семейство переселилось ниже по течению Днепра, хотя по-прежнему прилетает в плавни охотиться.

В укромном уголке, если повезет, вы увидите пугливого красавца-фазана. Их сюда завезли в 50-е годы. Есть на острове и красавец-абориген — золотистая щурка, напоминающая своей окраской пернатых обитателей тропиков. Ее родственники действительно живут там, а щурка гнездится в обрывах крутых днепровских берегов. На песчаных отмелях, на топких берегах озер наблюдательный глаз отметит следы косули и вепря. Нашли приют на острове ондатры, лисы, зайцы. Случаются куницы-белодушки, иногда заплывают лоси. И уж совсем редок на острове, как и вообще в наших краях, симпатичный зверек соня — мелкий грызун, смахивающий чуть-чуть на мышь, чуть-чуть на белку, но в общем не теряющий и своей индивидуальности.

А теперь последуем в южную часть острова, в плавни. Это совершенно особый мир, и даже немного таинственный в своей притаившейся, диковатой красоте. Попасть туда непросто, и лучше лишний раз не тревожить этот драгоценный покой. Но нам повезло: дед, коренной хортичанин, охотно согласился дать нам свой каюк. «Из этих озер в .Днепр выхода нет. Так что катайтесь». Отталкиваемся веслами от вязкого дна и выходим на плес Головкивского озера. Какое-то время молча осматриваемся — не столько для того, чтобы сориентироваться, а чтобы совершенно отвлечься от мирских хлопот. Хотелось отдаться на волю течения и тихо созерцать все окрест, но в озере течения нет, и мы вновь взялись за весла.

Тут очерет, латаття, оситняк.
Вода спинилась — не біжить, не лине.
Задумалася. Виводок качиний
Полощеться, забравшись у гущак ..

Где Рыльский писал этот сонет? Разве не здесь? Вот «очерет» — камыш, то есть. Где кувшинки — «латаття»? Еще будут. А есть ли здесь «оситняк»? Может, и есть, наверное, есть, но мы ведь не знаем, какой он. Как мало мы знаем! Каждый день, усваивая все новые термины из лексикона НТР, мы теряем из памяти имена трав, деревьев и птиц. И когда что-нибудь из них исчезнет, мы даже не заметим этого, хотя тяжесть безымянной утраты будет ничуть не легче...

Каюк шел без плеска, но с шорохом. Шуршала тина, которой затянут почти весь плес, и, пропустив лодку, сразу же запахивала свои зеленые полы, как будто спешила восстановить дремотный покой этих вод, смутить и прогнать непрошеных гостей. А может быть, напротив, хотела оставить нас здесь навсегда?

С этим двойственным чувством, готовые и бежать, и навеки остаться, мы продвигались вперед. За каких-то три часа, проведенных на озерах, мы обращались с призывом друг к другу, наверное, больше, чем за три года городской бытности. То дикая утка с выводком утят путешествовала в стороне от нашего пути, то серая цапля, не уверенная в наших добрых намерениях, неохотно взлетала на дальние заводи, а то водяная курочка бежала по воде, аки посуху.

И еще — голоса... Снедаемые черной завистью к всеядной памяти магнитофона, мы иногда останавливались передохнуть и жадно ловили голоса озера, тщетно пытаясь разобраться в хитросплетениях звуков. Кому принадлежит этот, который можно было бы назвать трескучим, не будь в этом слове отрицательного оттенка? А тот скрип—разве это скрип автомобильных тормозов? И вот еще голос, которому вообще нет соответствия в мире асфальта и светофоров, его слушаешь с мыслью, что этот голос однократен, что в жизни твоей будет сто тысяч разных счастливых мгновений, но такого уже не будет никогда...

Так мы пришли в Осокоровое озеро и остановились. Среди круглых листьев, таких круглых и ясных, что казались они отражениями каких-то зеленых солнц, одинокой луной светился белый бутон лилии. А где же ее расцветшие родичи? Должно быть, окончили свой век в руках какого-то совсем не сентиментального парня и уже мертвыми были переданы в руки восхищенной подруги. Послушайте, девушка! Влюбленным всегда кажется, что кроме них в мире — никого. Но стоит ли ради красивых жестов жертвовать большой красотой? Разве вы не знаете, что даже в полдень, когда солнце в зените, на озере темно без лилий!

...Мы повернули лодку в проливы. Так, кажется, принято называть эти дворцовые галереи, устланные водой, под сомкнутыми кронами деревьев? Иногда кажется, что разветвленная сеть этих проливов — рукотворна. Лишь потом видишь, что это сама природа создала иллюстрации к лучшим приключенческим романам. Старые деревья упали поперек пути, словно желая затруднить его, чтобы мы почаще останавливались и любовались открывающейся дальше красотой.

Пора уж... Вытащили лодку на берег, отдали весла деду, поблагодарили... А у старика было такое гордое и счастливое лицо, словно именно он и создал все чудеса Хортицы. Он говорил с нами, а сам то и дело поглядывал на озеро, словно сличал наши впечатления с теми, что уже давно и надежно согревали его добрую душу.

И мы тоже все реже роняли слова, зато все пристальней смотрели в озерную даль...

ГОРЫ ЗА КАЛИТКОЙ

Заповедная земля не терпит многолюдного праздного интереса, поэтому не удивительно, что экскурсионный маршрут по Каменным Могилам заканчивается на ближайшей горе. А начинается он за обыкновенной калиткой, шагнуть за которую пара пустяков, и все же она куда значительней любой каменной стены, потому что только эта калитка разделяет здесь степь — и горы...

Нам разрешили продолжать путь дальше, по ту сторону гор, если найдем в траве еле заметную стежку и не будем сворачивать с нее ни влево, ни вправо. Значит, мы обойдем Каменные Могилы и вернемся туда, откуда вышли. А пока мы идем по «тропинке экскурсантов» к ближней горе. Много ли интересного ждет на этом трехсотметровом отрезке?

Слева, у самой тропинки, сутулится каменная «баба». Что такая хмурая? Ах, вот в чем дело: горят сквозные «раны» отверстий. Кто-то когда-то приспосабливал творение половецких скульпторов вместо столба для ворот. Что ж, простим наших далеких, но недальновидных предков и не будем повторять их ошибок...

Мы еще не видели этой тропинки никогда — ни в разгар лета, ни зимой. Судьба привела нас сюда в последний день лета. Острое чувство осени доносит негромкий свист ковыля на ветру. Сколько его здесь! Вот заслоняет нам тропинку ковыль-волосатик, или тырса. Современник скифов и сарматов, он видел, как продвигались на восток орды царя Атиллы... Дальше качается в ложбинке ковыль Лессинга, кланяются ветру типчаки.

Наш фотограф отстал. То он снимает степь снизу, сквозь стебли ковыля, то поднимает свой «Зоркий» как можно выше, чуть ли не на цыпочки становится. И пока добежал на наш зов, гадюка уже успела затеряться в травах. Она и так уж довольно долго ждала его на тропинке в каких-нибудь трех шагах от наших ног. Или, может быть, надеялась, что мы уступим ей дорогу? Очевидно, подобные встречи у нее нечасты, потому что даже не стала шипеть — просто свернула в сторону, и угадай теперь, куда, если все вокруг шуршит и качается.

Несказанно пахнет степью. Нет, не стерней, не соломой и не цветом лебеды, хотя мы ничуть не против и этих прекрасных запахов, но... Вы знаете, как пахнет степь? Как пахнут травы — не сеянные, не выпестованные на аккуратных лугах или газонах,— а просто нетронутые, безмятежные травы. Кермек, ястребинка, полынь, тысячелистник, пырей, вейник... Добрых полтысячи видов омывают тебя своим несравненным ароматом.

Идти бы вот так, дышать и смотреть... Но вот зашевелилось в душе знакомое капризное чувство. Какое-то приглушенное беспокойство — как будто читаешь хорошую книгу, а от тебя требуют немедленно дать на нее отзыв. Нет уж, лучше приезжайте сюда сами: может быть, вам и удастся дать исчерпывающий «отзыв» на степь.

А пока — да здравствуют люди, которые в 1924 году обратили внимание на этот клочок земли, а еще спустя три года добились, чтобы Каменные Могилы были объявлены заповедником местного значения! Но повод... Его дала сама природа. Всего-навсего пятьдесят с лишним лет тому назад подобных островков первостепи было немало в Таврии. Теперь все они навсегда исчезли под лемехами плугов. Счастье же дожить до наших дней и жить дальше досталось только этому. Почему?

Сама природа и помогла людям. Не знаем, что было бы здесь, между селами Назаровкой (Донецкая область) и Розовкой (Запорожская область), если бы не эти Могилы. Шел себе под землей Донецкий кристаллический кряж, и вдруг здесь решил «выглянуть» на свет белый. Нагромоздилось этого камня посреди степи, и сделал он ее непригодной для плуга. «Четыреста пятьдесят шесть гектаров пропало»,— вот уже сколько десятилетий вздыхают рачительные хозяйственники. Но, к счастью, только один раз тракторист получил задание, которое касалось Каменных Могил — очертить заповедник глубокой бороздой, чтобы через нее ни трактор, ни автомашина, ни мотоцикл — никогда...

Итак, первый внимательный взгляд в сторону Могил помечен двадцать четвертым годом. А потом? В тридцать шестом их объявили заповедником областного значения, а в пятьдесят первом Совет Министров УССР специальным постановлением передал степь и горы Институту ботаники АН УССР, и сейчас они являются отделением Украинското государственного степного заповедника. Здесь работает стационар, который изучает динамику растений, их взаимовлияния. Сюда приезжают с научными целями биологи, геологи, историки со всех концов Советского Союза, все чаще заглядывают и туристы.

В последний день лета мы не застали ни тех, ни других. Только старший техник заповедника Григорий Лаврентьевич с женой, а из ученых — кандидат биологических наук Лидия Семеновна. За небольшим ограждением — лошади рядом с допотопной тачанкой: дабы Григорий Лаврентьевич имел возможность время времени наведываться в цивилизованный мир. По двору бегают агрессивные на вид, но очень деликатные овчарки Каштан и Даная, да еще один Каштан — коротконогая, исполненная чувства собственного достоинства дворняга.

Уже в который раз благодарим неизвестно кого за хорошую погоду. Ведь только вчера — дождь, ветер. Еще бы, ведь сегодня — последний день лета! Наш фотограф снимает кадр за кадром — клац, клац... Побереги пленку, ведь впереди еще пять вершин!

Первую (на ней кончается «туристская тропинка») неофициально зовут Жабой. Не бог весть как лирично, но очень точно. Стоит только посмотреть на камень, который примостился на самой вершине,— вылитая лягушка. Присела, вся собралась, вот-вот прыгнет на соседнюю вершину.

Двести с лишним метров над уровнем моря... И немногим ниже — над уровнем степи. Отсюда видна большая часть заповедника. Две гряды гранитных скал тянутся параллельно с юга на север. Между ними равнинная падь вся заросла травами, первым бросается в глаза ковыль. Когда-то по дну балочки протекал ручеек Кара-Тюк. Сейчас — только сухое русло. С востока первостепь от культурной степи отмежевалась речкой Кара-Таш — Черный Камень. Славяне приспособили тюркское название к своей орфоэпии и получился Каратыш. И в самом деле — коротыш: водоем местами пересох и только здесь, у подножия скал, он широкий и полноводный, на протяжении километра сохраняет подобие речки...

Внимание людей, их воображение всегда привлекают контрасты. Какой огромный океан, а умиляет остров — клочок надежной суши; в лесу радуешься опушке. Теперь же мы знаем: самый большой, самый неожиданный, самый неповторимый из подобных контрастов — это скалы среди степи. Увидев остров в море, спешишь на берег и не ломаешь себе голову над догадками — откуда он. Так должно быть. А вот скалы в бескрайней степи — это совсем другое дело!

Люди дорогу сюда знали давно, еще с неолита. Попадаются вдоль ручьев каменные наконечники стрел, скребки, здесь можно найти обломки древнегреческих амфор (возможно, скифские). А про половцев и говорить нечего — помните обиженную каменную «бабушку» у тропинки экскурсантов? Она из местного гранита. Еще от кочевников — название Кара-Таш. Да и само урочище вместе с гранитными массивами в древности называлось Бес-Таш, то есть Пять Камней (потому что из всего нагромождения скал и валунов выделяются самые высокие пять вершин). Кроме того Каменные Могилы— одно из предполагаемых мест битвы на Калке.

Речки с таким названием здесь нет, зато есть Малый Кальчик и Калец. А Кара-Таш? Вспомним, как записано в летописи: «Бысть на Калках брань великая...» Если на Калках — значит, речь идет о нескольких речках. Существует мнение, что именно возле урочища Бес-Таш в 1223 году состоялась битва русских дружин князя Мстислава Романовича с татарами. С вершины наивысшего «камня» — горы Острой (300 метров) хорошо видать междуречье Малого Кальчика и Кальца. Можно представить...

...Татар было вдвое больше, и они окружили русское войско. Три дня продолжалась сеча. Не выдержали татары и предложили русским дружинам сложить оружие, пообещав отпустить всех до единого. А затем вероломные кочевники, дождавшись, когда последний дружинник сложит оружие, начали беспощадно избивать русских. Еле-еле подоспели со своими дружинами князья Мурома, Суздаля. Они разорвали вражеское кольцо, и остатки войска Мстислава смогли спастись и добраться к Днепру. 1223 год... До нашествия татаро-монгольских войск под водительством Батыя оставалось четырнадцать лет.

Над Острой беснуется ветер. Ищем, куда бы от него спрятаться, и садимся на шершавый, нагретый солнцем гранит. За бороздой границы заповедника еще продолжается целина, но у нее нет ничего общего с заповедной степью. Рукой подать, а уже не то. Здесь, на вершине самой высокой горы, остро ощущаешь контраст степи и гор. Каким-то нездешним кажется тот окольцованный бороздой пейзаж. Что-то здесь не то: или правильная геометрия кукурузных полей вокруг, или же привиделась сама эта архаическая степь...

Оказывается, она не просто живет и растет, полностью отдавши себя во власть свободных стихий. Владеют ею еще до конца не изученные биоритмы. Например, в прошлом году здесь много цвело дикого льна. Как выражаются ученые, он «давал аспект», то есть доминировал над остальными растениями. В этом году уже нет «ленового аспекта». Он просто «зафиксирован в травостое»: отдельные его экземпляры растут с орнантой и ковылем, а роль «аспекта» на этот раз природа отвела другому растению.

Немало авторов в своих печатных трудах о Каменных Могилах довольно решительно утверждают, что «местные горы» — хаотическое нагромождение камней. Уж это как сказать. Судите сами — два параллельных массива, пять «камней». Потом уже старались ветер, солнце и дождь. Есть скалы, похожие на пушки, а вот две «головы» о чем-то беседуют. Нашли мы и «казацкую миску» — такую же, как на Среднем столбе (скале) у Хортицы, только меньше. Дальше — еще одна и еще. Да тут их целый «сервиз»!.. Словом, создавая этот хаос, природа будто рассчитывала и на человеческую фантазию.

С трепетом ступаем мы на территорию, куда пути туристам нет. Тут так привольно на глыбах лишайнику (в заповеднике его около 60 видов), мху (более 20 видов). Смотрим, где голые камни, и идем по ним, пока снова не находим у ручья тропинку. Случается, что она совсем исчезает, и мы продираемся сквозь настоящие травяные чащи. Никогда не думали, что это так изнурительно. Встречаем первый попавшийся валун — крошечную гранитную площадку в буйнотравье — и, обессиленные, падаем.

Все явственней доносится шум камыша. Сочной стеной стоит он в нижнем течении сухого Кара-Тюка (наверное, сохранились остатки влаги). Но вот захрюкал в камышовых дебрях дикий кабан. Тут уж инстинкт самосохранения берет верх над репортерскими страстями. Обходим предусмотрительно опасное место и на время забываем о красотах, которые окружают, пока не добираемся до восточного массива.

Отсюда камышовые заросли кажутся просто большим зеленым кустом. Да, встреча с вепрем не совсем то приключение, которого мы искали. И почему не встретились на пути лиса или енотовидная собака? На худой конец — хотя бы заяц... Они здесь живут. Особенно много их во время охотничьего сезона: напуганное зверье ищет спасения в скалах и травах. И находит его, потому что до сих пор еще ни один охотник не нарушил границ заповедника.

...Наш маршрут закончился у ручья, который неподалеку от хозяйства Григория Лаврентьевича. Напились холодной-прехолодной воды. Каменные Могилы... Их еще называют горной страной в миниатюре. Похоже. Например, здесь быстро темнеет. Не успело сесть солнце — вдруг почернели глыбы, растаяло в темноте сухое русло Кара-Тюка. Только вершина Острой еще долго видела свет дня, который и для нее был последним в это лето — лето двадцатимиллионное от рождества Каменных Могил...

В ТЕНИ ОТ ЛИСТЬЕВ И КРЫЛА

Зря пугать не стану, но заповедник есть заповедник. Вы не смотрите, что август уже, а коса цветет и пахнет. Это потому, что дожди были. Когда же лето засушливое (а оно, считай, всегда такое), в эту пору уже и трава сухая, словно кто копну сена по стебельку разобрал и в землю воткнул. Так что с огнем нужно быть осторожнее. Ты сигарету на всякий случай потушил бы...

Эту вводно-напутственную речь произнес загорелый парень в тельняшке — дежурный лесомелиоративной станции на Обиточной косе. Правда, цветения мы пока не видели, а пахло тем, чем обычно пахнет на побережье — морем и водорослями. Но поодаль от шлагбаума, преграждающего автомобилям въезд на косу, стояло несколько ярких ульев. Напрасно бы их сюда не привезли.

На Азовском побережье Запорожской области есть, как известно, три косы, далеко вдающиеся в море: Бердянская, Обиточная и Федотова. Из всех же семи кос Азовского моря именно Обиточная была в 1969 году объявлена памятником природы республиканского значения. А с 1980 года здесь создается государственный заповедник.

Какая она, Обиточная? Просто и коротко на этот вопрос ответить невозможно, даже если спросить иначе: «на что она похожа?» Италия, например, своими очертаниями напоминает женский сапожок. Но таких роскошных кос наши женщины, кажется, уже не носят... В общем, коса почти такая, какой ее

изображают на карте.

Почему «почти»? Да потому, что море, как требовательный художник, все время работает над ней, вернее, «редактирует». В одном месте намоет несколько метров суши, в другом — заберет. Особенно заметны «изменения и дополнения» после осенних штормов. Но теперь это уже серьезной угрозы для Обиточной не представляет. А раньше ей приходилось туго.

Дело в том, что тело косы состоит из стертых в песок ракушек, и до 1969 года этого добра отсюда ежегодно вывозили сотни тонн, используя его как строительный материал и сырье для отжига извести. В условиях интенсивного строительства на побережье через каких-нибудь пятнадцать лет от Обиточной остались бы одни пастушеские воспоминания. Опять же, почему «пастушеские»?

А потому, что на косе еще и паслись стада пяти хозяйств Приморского района. Осенью, после рейдов парнокопытной рати, любые инопланетяне, приземлившись на Обиточной, пришли бы к выводу: жизни на нашей планете нет. Есть только пляжи, и великолепные, так что цивилизация в лице одного из областных трестов уже было укоренилась на косе, построив здесь базу отдыха...

Так было до 1969 года. Как видите, этот год в хронологии косы Обиточной — своеобразная точка отсчета: все было до или после него. Тогда же на косе появились первые семь гектаров лесонасаждений, начисто опровергая поговорку о безнадежном деле строительства «замков на песке». Очевидно, автор этой поговорки не пробовал обсаживать эти замки деревьями... Хотя, конечно, не все было так гладко: семь гектаров — усредненная цифра, на самом деле сажали больше. Тридцать пород деревьев и кустарников перепробовали лесомелиораторы, пока выбрали несколько аскетов, которые удовлетворялись минимумом: ракушечный грунт, а в нем тоненький слой пресной воды (дождевой, разумеется). Теперь в жару вы можете спрятаться в тени лоха или тамарикса, белой акации или шелковицы, мелколистного вяза, туркестанского тополя, скумпии. Площадь насаждений ежегодно увеличивается, превысила 300 гектаров. При этом заботятся и об аборигенах — ценном травяном покрове, чередуя ряды деревьев и кустарников с нетронутыми степными участками.

...А в глубине косы действительно все цвело и пахло. В разогретом воздухе стоял тонкий аромат, не сравнимый в своей естественности с банными запахами оранжерей и парфюмерными излишествами цветочных магазинов. И когда дуновение ветерка привносило сюда еще и пряный запах моря, то букет создавался неописуемый.

Все травы, встречающиеся здесь, перечислить весьма нелегко. Особого упоминания заслуживают морской синеголовник, занесенный в Красную книгу, а еще катран, называемый также морской капустой, большой подорожник, декохт, ломонос, румынская люцерна... Больше всего, кажется, белого буркуна. Он здесь пышный, высокий — по пояс.

Говорят, это пыльная буря зимой 1969 года (опять этот 1969-й!) нанесла сюда его семян. Так впервые нам пришлось услышать похвальный отзыв о пыльной буре. Вот уже действительно: нет худа без добра.

...Вдруг какой-то голый ветвистый куст, торчавший в разнотравье, начинает стремительно расти. Мы оглядываемся, ища свидетелей такому чуду природы, а возвратившись взглядом на прежнее место, видим огромного рогача-оленя. Вот он выходит на дорогу и, когда в него целишься объективом, тянется к аппарату губами.

Четырнадцать олененков (пять самцов и девять самочек) привезли сюда летом 1975 года из Азово-Сивашского государственного заповедника, что на острове Бирючьем. Но остров относится к Херсонской области, и если вести родословную оленей дальше, то окажется,— и они из знаменитой Аскании-Нова, как и многие другие четвероногие «новоселы» Приазовья.

Вначале новоселов держали в вольере, подкармливая молоком и кашей. Каждому из них дали кличку — Скакун, Принцесса, Красавка, Кучерявка... Сейчас на косе живет около 30 оленей. «Бирючане» выглядят так внушительно, что к ним и подходить боязно, а их потомство само старается держаться от людей на почтительном расстоянии.

Еще на Обиточной можно встретить зайца, лису, енотовидную собаку, ласку. Иногда заходят дикие кабаны. Однажды зашли лоси. С ними здесь связана целая история, похожая на легенду, но тем не менее это быль.

...Их было двое, и жили они на косе целый год. Тогда, в семьдесят третьем, олени еще не появлялись здесь, и деревьев росло поменьше. Лосей издалека видать: всегда вместе, вдвоем. Потом его нашли мертвым: кто-то подстрелил, и не дробью, а пулей, значит — не случайно. Убийцу так и не нашли или не хотели найти. А лосиха отравилась...

Так и сказал Борис Васильевич — сотрудник лесомелиоративной станции, бывший нашим гидом. Конечно, на самом-то деле лосиха погибла, напившись воды из лужи около кучи минеральных удобрений. Но ведь ушла она с косы на материк потому, что осталась одна!.. Что ж. Люди наделили лосиху человеческими страстями и сострадают ей. Тем самым за животным признается больше благородства, чем за браконьером. Но в итоге — разве не мы убили лосиху, оставив ядовитые химикаты в поле? Ведь их нужно прятать от природы, как прячут лекарства и спички от детей...

Рассказывая о косе Обиточной, нельзя обойти молчанием острова. Семь больших и малых островов на северо-западе, между косой и материком,— это птичье царство, то, что и составляет главную ценность Обиточной. Ведь помимо трех десятков оленей она дает приют тысячам птиц, которые либо гнездятся здесь, либо зимуют, залетают сюда кормиться или тысячи лет, год за годом, останавливаются здесь передохнуть во время изнурительных осенних перелетов. Только здесь и нигде больше...

...Катер был «на ходу», и мы взяли курс на Большой остров. Кажется, только два острова имеют названия. Самый большой — это Большой, чуть поменьше его — Малый, а остальные — безымянные.

Высоко поднимая ноги, пошли в глубь острова. Предосторожность не излишняя: на каждом шагу по одному и по два лежали сероватые, удлиненные яйца. Прямо на песке, без малейшего намека на гнездо. А вон и птенец сидит. На него упали наши тени, и птенец завертел головой, широко раскрывая рот. Дальше — еще один и еще, а потом и со счета сбились. Но почти половина малышей уже не шевелилась...

— Голодают,— сказал Борис Васильевич.— Той рыбы, которую чайка способна поймать, стало слишком мало.

— А другой, крупной, разве больше? — вставил моторист.

И мы втроем начали объяснять друг другу, что реки бассейна Азовского моря мелеют, а поэтому затекает больше соленой воды из Черного моря, вот рыбы и меньше... Оказалось, что все мы здорово разбираемся в проблемах нашего уникального, драгоценного Азовского моря. Значит, дело теперь только в том, чтобы их решить... Потому что без этого и не стоит объявлять различные территории заповедными, брать их под охрану закона: ведь никакое количество таких мер не освобождает нас от главного — от обязанности беречь и возрождать природу везде. Она-то, природа, территориального деления не признает, в ней все связано воедино. Так пусть же и наше Азовское море станет не только самым теплым, самым рыбным, но и самым счастливым в мире.

Когда возвращались назад, было тихо и жарко. От берега дальше в море залетел неосторожный мотылек и бился над водой, пугаясь ее поверхности, слепящей, как пламя свечи, и такой же гибельной.

Куда же тебя, глупого, занесло? Мы следили за ним долго, но не знали, чем помочь, да и стоит ли? И все же каждый был в ответе...

Маршрут второй. ЗАКАЗНИКИ:

ТРИНАДЦАТЫЙ ОСТРОВ

Вода и небо слились воедино: их безмятежный цвет так уравновешивался, что линия горизонта пропала. Прямо по курсу нашей «дюральки» пугающе мерцала голубоватая пустота, и мы время от времени оглядывались на вспененный след за кормой, чтобы вновь обрести ощущение реальности.

Наконец, вдали показалась — нет, не линия, а темноватый пунктир. Через несколько минут каждая его черточка стала отчетливым контуром плоского острова.

— Это и есть мои «владения». Целый архипелаг,— сказал рыбинспектор Юра, сбавляя скорость.— Те, что поближе,— Малые Кучугуры, за ними — Большие. А разницы, в общем, никакой.

Встревоженные сдержанным кряхтеньем мотора, с воды взлетели птицы и исчезли в сухих камышах. Предосторожность, как мы вскоре убедились, не излишняя. Хотя, если уж говорить о владениях, то они прежде всего птичьи: Большие и Малые Кучугуры еще в 1974 году объявлены государственным орнитологическим заказником.

Трудно отыскать более удобное место для пернатых, чем эти тринадцать островов в Каховском водохранилище. Удаленные от людских глаз (до ближайшего села Плавни отсюда шесть километров, до районного центра Васильевки — вдвое больше), острова лежат как раз на пути птичьих перелетов, и каждый из них может удовлетворить самые требовательные вкусы пернатых. Одним — густой тростник у воды, другим — ветвистые деревья или высокая трава. Хватает здесь укромных заливов, маленьких озер. А над всей этой красотой — тишина...

Общая площадь заказника составляет 400 гектаров, 60 из них приходится на сушу, остальные — это двухкилометровый водный радиус вокруг Кучугур, где запрещен всякий лов рыбы: и промысловый, и любительский. В любое время года.

— В водах заказника,— рассказывал рыбинспектор,— нерестятся все ценные породы днепровских рыб. Можно сказать, это самый продуктивный участок нерестилища: вода здесь все-таки чище.

Чтобы оценить сказанное, нужно увидеть все нерестилище — огромное плавневое пространство в северо-восточной части Каховского моря (выше по течению от Кучугур). Час назад мы пробирались в этих плавнях по проливу под названием Большая Жбуривка. Камыш стоял стеной, и снизу эта стена словно подрисована рыжей краской. Так прилежная хозяйка приукрашивает к празднику свою хату. Это сравнение следует произносить с изрядной долей сарказма, ведь «прилежная хозяйка» — это сточные воды металлургических предприятий Запорожья. И «праздник» этот длится круглый год. Можно себе представить, как налипает все это на клейкие рыбьи икринки, обволакивает их грязной пленкой, отравляет...

А здесь, у Кучугур, вода уже прозрачная. Стайка мальков, резвясь, будоражит зеркало тихой заводи так неожиданно и густо, что кажется: это кто-то шарахнул по воде зарядом дроби, целясь в солнечных зайчиков, которые беззаботно гуляют по неглубокому песчаному дну.

...Не странное ли для островов название — Кучугуры? Наверное, нигде больше острова не именуются на такой сухопутный манер (украинским словом «кучугура» обозначают небольшой пологий холм, или же — большую кучу). Что ж, до 1955 года соответствие между названием и объектом было полным. Тогда в этой части днепровских плавней возвышались песчаные холмы, и лишь когда плавни канули в водах Каховского моря, Кучугуры стали островами.

А раньше людей удивляло другое: откуда взялись холмы в плавнях, если плавни везде и всюду низменны? Может, в прошлом здесь было устье какого-то полноводного притока Днепра и его течение намыло такие песчаные холмы? Недалеко отсюда впадает в водохранилище Конка — когда-то судоходная река. Не ее ли это работа? А может, Кучугуры — память огромных доисторических дюн на древнем берегу Славутича?

Так или иначе, Кучугуры издавна привлекали людей. В 1953 году экспедиция Института археологии АН УССР обнаружила здесь остатки селения, существовавшего в XIV—XV веках. Археологи (руководил экспедицией доктор исторических наук В. И. Довженок) высказали предположение: селение — татарское. Но уверенности в этом не дали и последующие исследования, в частности экспедиции сотрудников Запорожского историко-краеведческого музея. И все же результаты этих работ оказались интересными, так что в 1977 году Кучугуры объявлены памятником археологии местного значения.

И вот мы здесь, на одном из островов. С трепетом ступаем на прибрежный песок: нахождение на островах посторонних лиц запрещено пунктом 14-м Положения о государственном орнитологическом заказнике Большие и Малые Кучугуры. А кто может сказать о себе, что он здесь не посторонний? Только деревья, птицы и рыбы...

Метрах в двадцати от воды — крепкий домик с длинной антенной на крыше. У домика (сказать бы «во дворе», но двора нет) стоит дед Харченко и смотрит на нас из-под негнущейся рыбацкой ладони. К нашему визиту он отнесся более чем спокойно: его островная жизнь вовсе не похожа на одиночество, гостей хватает.

— Буря как разыграется — все рыбаки, кого в море застало, сюда тикают.

Дед Харченко называет себя егерем, но это — дань все тому же пункту 14-му, а вообще-то он сторож при домике-убежище, который содержит рыболовецкий колхоз «Путь к коммунизму» Васильевского района. Здесь есть рация, десяток коек. А еще висит под потолком серый мешочек ремезова гнезда — говорят, оно хранит согласие в доме. Раньше нам не приходилось видеть такого гнезда «живьем», и дед подробно рассказал, как ремез прядет его из опавшего пуха цветения вербы, а веточку выбирает тоненькую, чтобы гнездо качалось на ней.

Кроме ремеза, в заказнике живут иволги, зимородки, дикие утки, серые и белые цапли, зяблики, лысухи, золотистые щурки, камышовка, скворцы, соловьи... Особенно разнообразится население островов во время перелетов. В этот период здесь насчитывают около полусотни видов птиц.

— Ох и стреляют здесь осенью! — говорит дед Харченко, вспомнив об одном из этих видов — диких гусях.

— Кто стреляет?

— Любители. Приваландается какой на моторке, так и на берег не выйдет, только слыхом слыхать: др-р-р, потом — бах, бах1 Соберет, что на воду упало, и назад — в Запорожье или на Васильевку, кто откуда. Это их до сих пор «нутряной» задор берет. Тут года три назад колхоз нутрий развел — в природных, стало быть, условиях. А они, нутрии, такие свойские: как голос или мотор, бывало, услышит, так и идет. Ну, любители и навалились. Позапрошлым летом последних добили. А потом уже птицу стреляли.

«Вот так любители!» — подумали мы. А позже поняли, что дед Харченко знает и слово «браконьер», но, считая его тяжким ругательством, просто постеснялся произносить при посторонних.

Стрельба — беда громкая, ее далеко слышно. Но есть еще и другая — тихая, коварная. Говорят: капля камень точит. А Кучугуры — это даже не камень, а песок. Да и Днепр — это Днепр, а не какая-то капля. И все дело в том, что уровень воды в водохранилище в ходе работы двух гидроэлектростанций (Каховской и Днепровской ГЭС) постоянно колеблется. Так что четкой береговой линии не существует: сегодня прибрежный тростник действительно прибрежный, а завтра, глядишь, уже стоит «по шею» в воде:

ведь Кучугуры возвышаются над водой всего лишь до полутора метров, поэтому даже незначительный подъем воды охватывает порядочную площадь суши. «Кучугуры забирает»,— говорят рыбаки. «Водная эрозия островов увеличивается»,— переводят «с рыбацкого» специалисты. И все это происходит совершенно бесшумно: «ни шелохнет, ни прогремит», как выразился классик. Ну и пусть?

«Нет, не пусть»,— сказали местные лесоводы и за последние пять лет посадили на островах два с половиной гектара вербы. Это хорошо. Но одной вербой, как видно, берегов не укрепить. Нужны специальные работы — подсыпка твердых пород, например. Пока есть к чему подсыпать. Островов же всего тринадцать, счет начать можно с любого, и любой из них может быть тринадцатым. Но мы не будем верить в приметы, а будем верить васильевским лесоводам.

ОБЫКНОВЕННОЕ ЧУДО

Лесничество Старобердянское, не забудьте. Обязательно побывайте, раз собираетесь в Мелитополь.

— Вряд ли успеем: времени мало, а Мелитопольский и Бердянский районы даже не соседи.

— Успеете. Старобердянское лесничество как раз в Мелитопольском районе и находится. От райцентра в направлении села Терпение нужно ехать. — Странно...

И вот уже ваш автомобиль или автобус катит по трассе Москва — Симферополь. Что вы видите по сторонам? Вдоль дороги — деревья, дальше — поля, разграниченные защитными лесополосами. А теперь дайте поработать своему воображению. Уберите придорожные деревья, а затем и лесополосы тоже... Что осталось? Пшеничные и подсолнечниковые гектары? Без деревьев они невозможны, так что придется засеять их травой, растущей в кювете. Остается дорога, но и она теряет смысл: кто же станет ездить в пустоши-пустыне?

А именно пустыню некогда напоминали беспредельные таврические степи, а перекати-поле, сорванное ветром где-то под не запланированным еще Екатеринославом, могло катиться без всяких препятствий на юг, пока не срывалось с обрыва в Азовское море.

Со временем, прячась в долинах скудных речек, здесь появились села. Поселенцы распахивали некоторые участки земли, но погоду в этих местах, как и прежде, делали суховеи. Горело все на корню, чернозем становился еще чернее, а что толку? Остановить горячие ветры мог только лес, но на этот счет царило авторитетное мнение: лесам в этих степях не бывать.

Лишь в 1843 году энтузиаст лесоразведения В. Графф не согласился со всеобщим мнением и принялся за дело. Это происходило на территории нынешней Донецкой области, там, где сейчас шумит могучими кронами Великоанадольское лесничество. Через четыре года (по некоторым источникам — через три, в 1846 году) в 18 километрах северо-восточнее Мелитополя, на левом берегу реки Молочной поддержал первопроходца его единомышленник И. Корнис.

Следовательно, Старобердянское лесничество — это второй оазис на всем юге Украины, одна из первых в дореволюционной России лесных дач степной зоны, имевших целью доказать возможность лесоразведения в условиях степи с высокими летними температурами и периодическими засухами. Выходит, лесничеству уже за сто тридцать.

Первыми «храбрецами» на берегу Молочной были дуб, ясень, акация, клен, берест, осина — всего около двух гектаров. Сейчас эта цифра кажется более чем скромной, ведь ежегодно работники Старобердянского лесничества залесняют до двухсот пятидесяти гектаров колхозных земель в Мелитопольском, Акимовском и Куйбышевском районах. Но в то время и такое достижение было замечательным. К тому же за жизнь «зеленых пионеров» нужно было бороться еще долгое время: засухи, вредители уничтожали целые лесные кварталы. На их месте насаждали новые. Кто насаждал? Мы называем имя И. Корниса — руководителя работ,— но имена четырех тысяч государственных крестьян из Михайловки, Терпения, Семеновки и других сел до нас не дошли. А ведь это они и многие десятки наемных рабочих поливали потом горячую пыльную землю у корней первых саженцев. Слава им вечная и низкий поклон от потомков...

В 1859 году на базе этой плантации было организовано Бердянское учебное степное лесничество. Лесная школа насчитывала 30 учащихся. Они получали здесь солидные по тем временам знания. Но в условиях частного землевладения разведение лесов не было привлекательным занятием, так как не сулило быстрой прибыли. Поэтому выпускники школы и не могли применять свои знания на практике, а, находясь при волостных управлениях, превращались в писарей. В 1871 году школу закрыли.

Вообще вся дооктябрьская история лесничества — это цепь разочарований и одиноких порывов энтузиазма. Дорогие методы посадок, неудачи в выборе пород деревьев, трудности борьбы с вредителями (например, в 1879 году нашествие черных жужелиц почти полностью уничтожило белую акацию), отсутствие материальных средств с одной стороны и патриотические чувства, стремление сберечь и приумножить достижения предшественников — с другой.

В 1879 году руководство Образцовым степным лесничеством (так оно стало называться) перешло к выдающемуся лесоводу Павлу Михайловичу Сивицкому. За сорок лет его пребывания на этом посту удвоилась площадь лесопосадок, развилась научная работа, были построены метеорологическая станция и музей. П. М. Сивицкий усовершенствовал лесохозяйственные орудия, сконструировал устройство для посадки деревьев. Эти инструменты экспонировались не только в России, но и на международных выставках в Париже и Милане. Кстати, уже к тому времени авторитет лесничества у специалистов был высок. Вспомним, что среди его наград числится и бронзовая медаль Всемирной Парижской выставки 1867 года, полученная за коллекцию древесных пород. В Образцовом степном лесничестве под руководством П. М Сивицкого делал свои первые шаги ученый с мировым именем Г. М Высоцкий.

. Жизнь каждого дерева описана в годовых кольцах его ствола, прошлое же всего рукотворного леса прочесть труднее, люди залечивают его раны, сглаживают морщины. Но сами они помнят, как звенели в лесу кулацкие топоры, как визжали пилы гитлеровцев Во время оккупации немецко-фашистские захватчики опустошили около 400 гектаров спелого леса. Чтобы компенсировать этот урон, потребовалось семь лет работы.

Ныне территория лесничества составляет 1132 гектара Собственно, сам лес—это около девятисот гектаров, остальное — дороги, просеки, пашня. Но сколько неожиданных встреч ожидает человека, пришедшего под эти кроны! На протяжении всей истории лесничества его устроители решают вопрос:

какие породы растений целесообразно использовать в степи? Пробовали одно, другое, третье... Таким образом, на берегу Молочной собралась изысканнейшая коллекция. Основную площадь занимают белая акация, гледичия, дуб, ясень, берест. Но можно встретить и весьма экзотических обитателей:

черемуху виргинскую, софору японскую, бундук, розу индийскую, катальпу бигониевидную, маклюру оранжевую, бархат амурский, форзицию, айлант, каркас, известный еще под названием железного дерева. Полный список «гостей» занял бы целую страницу: свыше 150 пород насчитывают в обходах лесничества.

Особого разговора заслуживает посадка можжевельника виргинского. Десятиметровые деревья с чешуйчатой хвоей и фиолетовыми шариками вместо привычных шишек — одни из старейших в нашей стране: им около сотни лет. Плоды этих деревьев и смолистый их запах имеют целебные свойства, древесина очень ценится краснодеревщиками. Но своим присутствием здесь можжевельник обязан другим своим свойствам. Дело в том, что это дерево — аскет, каких мало. Оно может расти на песке и не очень восприимчиво к засухам, заморозкам, пыли и выхлопным газам. Лишь бы света побольше. А если ко всем этим достоинствам добавить и его красоту, то становится очевидной перспективность виргинского можжевельника в озеленении городов, защите почвы от эрозии. Поэтому урожай семян этого дерева в лесничестве стараются собрать без потерь.

Бывая в Старобердянском лесничестве, приходится удивляться не только экзотическим выходцам из других стран и континентов. Вы видели когда-нибудь плакучую акацию? А гледичию без колючек? Здесь можно насчитать 14 разновидностей вербы, восемь — клена, шесть — тополя, есть яблоня с листьями сливы и груша с листьями лоха...

Еще одна достопримечательность—ковыль. Да, тот самый ковыль, благодаря которому когда-то о степях говорили, что они «шелком вышиты». Мало его осталось. Вот и хранят в лесничестве участок этой травы. Не по долгу службы — по доброте душевной.

И раз уж речь идет о лесе, естественным будет вопрос: волков бояться? Ответим: не стоит, их здесь нет. А вот дикие кабаны водятся. Есть также зайцы, лисицы. Лет десять назад в лесничестве выпустили четырех белок. Сейчас их около сотни. Если повезет, можете встретить лося, косулю, куницу, барсука, енотовидную собаку.

Зеленые своды лесничества «озвучивают» более полусотни видов птиц. Особенно стараются дрозды, соловьи, жаворонки. Восхищают своим оперением зелено-голубая сиворакша, оранжевогрудая зорянка, желтая плиска. Высматривая их, может, увидите висящее гнездо иволги или старания сорокопуда, накалывающего насекомых на острые сучки. Все это — летние будни коренного населения леса. На зиму сюда переселяются обитатели более высоких широт — ушастая сова, желтоголовый королек (кстати, самая маленькая птица нашей страны), яркие омелюхи (свиристели) и словно слетевшие с поздравительных новогодних открыток снегири.

Обычно рассказы о фауне отдельных, ухоженных объектов природы, вроде лесничества, ведутся в приподнятых тонах: все, мол, плодится и размножается. Увы, это не всегда так. Конечно, в самом лесничестве пернатые обитатели находятся в относительной безопасности. Но за пределами леса их подстерегает множество опасностей. Особенно достается хищным птицам — соколам, ястребам. Для многих несведущих людей слово «хищный» в данном случае является синонимом слова «вредный». Идет какой-нибудь охотник, целый день пробродивший по полям в бесплодных поисках дичи, и вдруг перед ним на «убойном» расстоянии появляется некто с характерно загнутым клювом, широко раскинутыми крыльями. Велик соблазн пальнуть, сорвать досаду. И палят, да еще и считают себя чуть ли не защитниками природы...

Большой урон приносят ядохимикаты. Крылатые хищники гибнут, отравившись уже отравленными грызунами. Сильно досаждают «факторы беспокойства» — особенно шум транспорта. Вследствие всего этого за последнее десятилетие в Старобердянском лесничестве исчезли сова-симошка, черный коршун, сокол-балабан, канюк. Почти не встречаются степной орел, болотная сова, степной лунь, осоед.

...Мы шли лесом и, заметив впереди ясный белый свет, подумали, что наш провожатый, лесник, решил «закругляться». Но это был еще не край леса. Свет исходил от нежных березовых стволов. Лесник представил: «Береза бородавчатая. Молодняк. Площадь — двадцать сотых».

По неофициальной статистике, на каждую белую березу приходится по 2,5 стихотворения о березе. Их печатают, читают по радио, переписывают в тетрадки. Но этим «двадцати соткам» от такого внимания не легче: белые стволы изуродованы порезами, надписями — даты, имена, признания в любви... Вот вам и стихи!

— Каждое лето — все сначала,— сказал лесник.— Наше лесничество частично входит в зону отдыха. Приезжают сюда на выходные. Это хорошо, что приезжают. До революции, между прочим, всадники с нагайками охраняли лесные тропы, никого из простых людей сюда не пускали. А теперь все могут красотой леса любоваться. Но сколько вреда от некоторых! И, знаете, больше всего — от молодежи...

Мы пошли дальше и скоро вышли к Молочной. Реки мы не узнали. До сих пор считали, что ее воды могут вдохновить на творчество только фельетониста, а здесь нужно быть художником-пейзажистом.

— Вот видите, что значит лес! Пять с половиной километров течет Молочная около лесничества. Доколе лесу, дотоле и речки — больше двух метров глубина. А дальше...

Здесь, среди деревьев и вод, мы и заканчиваем рассказ о Старобердянском лесничестве. Осталось объяснить, почему оно так называется. Да потому, что в старину, во время его закладки, эта территория относилась к Бердянскому уезду.

Так просто!

СОЛЕНЫЕ МИРАЖИ

Вокруг Молочного лимана мы объехали за шесть дней. На велосипедах. Не торопясь, стараясь как можно больше увидеть и запомнить. Наш путь — это узкие тропинки, протоптанные в лебеде и полыни, полевые и лесные дороги, кромки кос и берегов заливов, которые никогда не знали касания никаких шин. Асфальт мы решительно игнорировали, и нам это удалось.

Мы видели здесь огромное космическое солнце, которое поднималось из-за соленого тумана и садилось в соленый туман, а днем опрокидывало солончаки над солончаками, и в кипящем воздухе нам виделись прохладные срубы колодцев. Но мы надеялись только на полные фляги в наших рюкзаках, потому что знали: это соленый мираж повис над соленым краем...

Молочным он называется по реке, впадающей в лиман. Течет она мимо Мелитополя, мимо сел Садовое, Мордвиновка. По берегам взметнулось неожиданное буйство зелени — густые посадки, кустарники, травы... Только за какой-то километр-полтора перед Мордвиновкой исчезает все, что может испортить пейзаж долины: закончились посадки, как отрезало бурьяны, которые по пояс и выше. Одной Молочной природа разрешила петлять дальше на юг, придерживаясь правого «берега» степного каньона. «Берег» — наше предположение. Когда-то, очень давно, эта широкая долина наверняка была руслом прадавней Молочной. Мы поделились своей гипотезой со специалистами — возражений не было.

Но вот отступили и обрывистые древние берега. Нас окружило зеленовато-серое марево степей. Сходим с велосипедов. Мы стоим на месте одного из ожесточенных сражений Великой Отечественной войны. Вон там, на западе, на гребне косогора, который венчает берега древней Молочной, проходила линия немецких укреплений. Название для нее фашисты взяли напрокат у Вотана. Надеялись, что бог войны древних викингов поможет им остановить советские войска...

И действительно, по всем правилам фортификационной науки линия «Вотан» была неприступной. Несколько рядов колючей проволоки, доты, дзоты, запрятанные в окопы «тигры» и «фердинанды». Противотанковый ров протянулся вдоль лимана до самой Кирилловки — сорок с лишним километров... Но у советских воинов была своя наука — наука побеждать! Осенью сорок третьего года 28-я армия под командованием генерал-лейтенанта В. Ф. Герасименко прорвала неприступную линию. Эта честь принадлежит 118-й дивизии полковника Добровольского. В ночь с 30 сентября на 1 октября полк майора В. Я. Бачило прошел через мины, проволоку, противотанковый ров, доты и дзоты, укрепился на крошечном плацдарме и за трое суток отбил пятьдесят три вражеские атаки! И распалась линия «Вотан» под ударами подошедших советских подразделений.

...Не без труда нашла себе здесь место дорога среди воронок. Воронки, воронки, воронки... Раны, которые так долго не может залечить земля. Одни воронки. Ни одного окопа или траншеи. Наши бойцы не оборонялись здесь, а наступали. И как-то странно было нам ехать, стоять, беспечно жмурить глаза от солнца здесь, где когда-то бушевал огонь, где каждый шаг отмечен смертью...

Вот мы увидели осколки, подняли их. Оказывается, они очень разные: есть маленькие, как щепки, есть и большие, как куски дубовой коры. Тяжелые, потрескавшиеся, ржавые, но все еще острые. Сначала мы почему-то сочли нужным поднимать каждый осколок, но очень скоро поняли: это все равно, что собирать комья земли на пахоте.

Поднимаемся на холм (может быть, повторяя последний путь безымянного бойца?), уже не собираем осколки. Сгрести бы их все и ссыпать вот здесь, у дороги. Наверное, получился бы целый курган. Пусть люди видят...

А с холма Мордвиновка и долина — как на ладони. Ничто — ни кустики, ни одинокий камень — не ускользает от взора. Как и двести четырнадцать лет тому назад, когда русская армия проходила здесь из Ростова через Таганрог для соединения с другой армией, направлявшейся вдоль Днепра к Крыму. Продвижение тормозил обоз, переполненный больными и ранеными солдатами. Поэтому дальше, через Овечий брод, пошли только здоровые, боеспособные, а для раненых соорудили здесь земляное укрепление так называемого «миниховского» типа (в виде звезды), оставили провиант: ждите.

Что ж, позиция удобная. Само укрепление скрывалось за тогдашними высокими травами, зато степь, как и сейчас, прослеживалась до горизонта. Неизвестно, пришлось ли тогда воинственным кочевникам испытать, что такое русское укрепление, но стоит оно и поныне: земляной вал в форме правильного восьмиугольника, окруженный рвом.

Места здесь интересные. Само село Мордвиновка стоит на одном из перекрестков истории. Например, уже упомянутый Овечий брод — в нескольких сотнях метров от звездного укрепления. Здесь переправлялись через Молочную и татарские отряды, и запорожские курени, и русские войска, дважды проезжал со свитой и сам Александр Васильевич Суворов... А все благодаря тому, что в этом месте Молочная совсем мелкая и никогда глубокой не была. Здесь царит плывун, так что сколько угодно выбирайте песка — вскоре опять воды не выше колена.

От Овечьего брода недалеко и до устья Молочной. Надо только как следует налечь на педали. У села Ленинское оставляем велосипеды на спорыше у дороги и поднимаемся на вершину косогора. Отсюда видно место слияния речки с лиманом, открывается какой-то неожиданно «не местный» пейзаж, напоминающий саванны. Слева — степь, ограниченная далекими теперь хатами Мордвиновки, справа — обрывистый берег подмывают ленивые волны лимана. А посредине, сколько хватает места к горизонту — зеленое царство камыша. Только кое-где синеют точечки «озер».

Мы стояли на вершине косогора, любовались пейзажем, а внизу бесшумно и бездымно, размеренно и бесперебойно работал гигантский, ни с чем не сравнимый комбинат— 250—300 гектаров зеленого камыша. Камыш-санитар... Его еще называют естественным фильтром. Все издержки в работе очистных сооружений Мелитополя пытается компенсировать здесь камыш. И не безрезультатно. Все отходы мастик, масел, химикатов, просто грязь оседают и обеззараживаются в значительной мере здесь, в камышах. «Зеленый комбинат» взял на себя эту благородную миссию добровольно. Работает старательно, добросовестно.

У компетентных людей, однако, не хватает оптимизма заявить, что «фильтр» в устье Молочной будет работать вечно, и таким образом в Мелитополе могут снять с повестки дня хлопоты об очистных сооружениях. Скажем, в 1976 году с этого же косогора можно было увидеть несколько иную картину: на камышовых зарослях пестрели грязно-коричневые пятна. Камыш уже не мог переработать «сырье», приносимое Молочной, и погибал сам. Тогда же и вода в лимане стала заметно грязней. Прошлогодние частые дожди спасли положение: камыш вновь зазеленел, расширил свои владения, воскресли мертвые «островки»... Так природа сама себе помогла. Однако это не может продолжаться бесконечно.

Первые два дня дорога нас баловала: если мы и вставали с велосипедов, взваливали их себе на спины, то только там, где надо было переходить вброд залив или крошечную речушку. А так везде — ровная, отлично укатанная грунтовка. Только на третий день, уже за Кирилловкой, мы по-настоящему познакомились с песком. Пришлось забыть, что такое скорость, когда переднее колесо неожиданно вело в сторону.

Впрочем, нет худа без добра: впереди забуксовал земляк — «Запорожець». Все семейство — мамаша, бабушка, сын, дочка — безнадежно старается протолкнуть его через пески. В кабине — вспотевший водитель и веселый пудель. Молча присоединяемся. Нас обсыпает песком, но вот уже машина выскакивает на твердую дорогу и... возвращается назад. Что ж, одним автомобилем меньше на

зеленых берегах. А мы — вперед, потому что нет такой дороги, которую не преодолел бы обыкновенный дорожный велосипед.

Солнце жжет беспощадно. Хочется пить, но терпеть еще можно. Не так уж и далеко до промоины — искусственного канала, соединяющего лиман с Азовским морем. И пока тянется эта скучная дорога, мы расскажем вам о ризостоме (что значит—«корнеротая»).

Корнеротая ризостома — медуза. Ее можно встретить и в Азовском море, и в лимане (к счастью, в последнем несколько реже). Как-то видели конспект одного из выступлений на отчетно-выборной конференции Запорожского областного отделения общества охраны природы, где говорилось о рецидивах вторжения этой медузы в Азовское море. Перспектива вырисовывалась не из радужных. Поскольку постепенно усиливается засоленность моря и лимана, эти водоемы превращаются в курорт для... ризостомы, которая с жадностью пожирает корм, так необходимый рыбе. Дабы опреснить воду, следует всерьез побеспокоиться о судьбе Молочной и других рек, питающих лиман и море.

Мы наблюдали корнеротых обжор у моста через промоину. Медузы шли тройками, как самолеты в звене. Была какая-то необъяснимая система в этом движении, и на мгновение показалось, что они, эти биологические «кисели» — самые древние твари морские,— каким-то образом общаются между собой. Нашествие... Все идут в лиман... Как здесь не вспомнить «Войну с саламандрами» Карела Чапека! Сотни, тысячи — они покачивали сиренево-розовыми щупальцами и, кажется, чувствовали себя здесь хозяевами положения...

Но вот мы уже сидим возле пустых аквариумов, которые несколько дней назад были инкубатором для икры лобана. Сейчас сотни тысяч мальков ведут в водах лимана нелегкую борьбу за жизнь. В эксперименте принимали участие специалисты и ученые Бердянска, Москвы, Мелитопольского пединститута и Мелитопольской санэпидстанции. Мы беседовали с рыбоводом колхоза «Сыны моря» А. А. Денисенко.

— Вы видели мост через промоину? Эта штука — кефальное отловочно-запускное хозяйство — строилась около пяти лет и стоила больше миллиона. Здесь мы выпускаем молодняк, потом он идет нагуливать вес в акваториях других морей, а нереститься приходит сюда. В первые годы отлов был большим (возможно, даже слишком). Но сейчас мы работаем строго по научным рекомендациям. Иначе наше миллионное сооружение может принести рыбе вред. Ведь если кефаль не выйдет в открытое море и ее не поймают здесь, в лимане, она может погибнуть.

Нашествие медуз тоже не способствует рыбацкому делу, потому что ризостома поедает рыбий корм. Что же нужно сделать для того, чтобы выгнать медуз из экологической ниши, которую она так стремительно заполняет? Опять же — надо опреснить лиман. Для этого необходимо расчистить все малые реки. Как видите, вопрос о «немощных степных артериях» отнюдь не праздный.

Здесь уместно вспомнить историю возникновения Молочного лимана. Он появился совсем недавно, в 1943 году. До этого здесь были обыкновенные солончаки, но огромная впадина (сейчас Молочный лиман с островами занимает площадь около 20 тысяч гектаров) давно интересовала ученых: а что, если заполнить ее азовской водой? Получится прекрасное нерестилище для рыб и место обитания водно-болотных птиц. Разработали специальный проект, но помешала война.

После войны старую промоину засыпали (она находилась в неудобном месте, слишком близко от материка, и не обеспечивала нормального водообмена), а новую прорыли в средине перешейка. Тут же соорудили перемычку, контролирующую движение рыбы. Вот и все, очень просто, а получился заповедный лиман. Так что, если не считать ризостомы, никаких острых ощущений промоина, соединяющая море с лиманом, у нас не вызвала Серые стены лабаза, скелетообразный мост и буйные заросли донника желтого, подступающие к самому морю... Полная дисгармония. Однако мы жили ожиданием встречи с Кубеком и выразили бурный восторг по поводу прибытия баркаса.

Кубек — это довольно большой (конечно, по местным масштабам) полуостров. По форме он очень похож на суму, ремешки которой надо искать на материке, где-то в районе села Викторовки Приазовского района. А мы искали его на горизонте, когда еще были на суше, у промоины, и думали, что видим узкую полоску земли. В баркасе поняли, что ошиблись: не Кубек это — птицы.. На крошечных островках и прямо на воде их здесь так много, что издали они сливаются в одно целое.

Тот путь на Кубек... На земном шаре, безусловно, есть места богаче и красивей. Но ведь это же у нас, в пределах нашего края, в каких-то двухстах километрах от Запорожья — нетронутое, непуганое, процветающее царство птиц. Баркас шел неторопливо, разрезая абсолютно прозрачную воду. Легионы чаек-хохотуний в небе и на волнах, а между ними независимо плавают белые лебеди — на воле! Справа по борту, на островках и мелководье, стоят флегматичные цапли, мартыны сизыми каплями срываются в воду. А на горизонте медленно растет зеленоватая полоса...

Кубек... Так вот он какой, полуостров птичьих базаров, на чуть вздыбленном берегу, над которым кое-где кудрявится желтый донник... Наверное, для того, чтобы насытиться вдоволь только этим, нужно дождаться вечера, сесть где-нибудь в траве, недалеко от берега, и сквозь пыль, поднятую овцами, смотреть, как садится солнце...

А нам все некогда, к новым впечатлениям влечет нас исконная городская суетливость. И вот мы уже летим, сверкая спицами, на Александровскую косу, где живет и процветает удивительное растение—катран высотой в полтора-два метра, и растет он не стеблями, а как дерево — в один ствол и раскидисто. К концу июля совсем высыхает катран, и лишь стоят кое-где на косах и берегах лимана желтоватые скелеты маленьких «деревьев», увенчанные желтовато-серыми шариками с зерном. Друзья-туристы, найдите другое топливо для костра! Дело в том, что катран коктебельский — реликтовый житель нашего края, места, где он встречается, можно по пальцам перечесть.

Кубек был, пожалуй, первым уголком запорожской природы, где мы не встретили свежих следов автотуристов: на протоптанной вдоль берега дороге высохли крошечные воронки капель, а последний дождь прошел здесь недели три назад! Да и сам полуостров абсолютно не рассчитан на автомобильное движение: вот он свернул дорогу в невидимый рулон, спрятал ее в травянистые заросли и терпеливо ждет, пока мы не поверим, что дальше дороги нет. А потом подсказывает лишь единственный путь для тех, кто не хочет с ним расставаться — узенькую полоску ракушечника вдоль берега.

Покорно катим велосипеды: здесь хозяйничает природа, и у нас даже мысли нет о покушении на ее власть. Везде у нее порядок. Полчаса идем, час. Вдруг заострился, сузился Кубек, словно язык чайки, нырнул под воду — пролив. Один островок, другой, пролив поменьше, а за ним — еще один «язык чайки». У основания он узкий, а дальше, как маленький материк, грациозно изогнулся и спрятался в далекой синеве. Это и есть Александровская коса. Мы видим ее южный и западный мысы, а также дугообразное побережье между ними.

Итак, переправа. Нам нужно преодолеть три пролива и два островка. Цапля беспечно ходила по берегу косы: видно, не предполагала, что мы решимся оставить Кубек. И все же она взлетела раньше, чем успел щелкнуть затвор фотоаппарата. А когда мы добрались до Александровской, то поняли, что, собственно, это и не коса, а скорее треугольный или звездообразный клочок суши. Но зато абсолютно безлюдный, так что в радиусе до десяти километров — ни души

Мы решили провести ночь и остаток дня на западном мысе. Здесь в нашем распоряжении было два пляжа: один на северном побережье, второй — на южном... Утром прямо «по курсу» — через лиман — видим село Ефремовну на темно-синей полосе далекого берега. Тридцать с лишним лет назад здесь к селу пролегала сухопутная дорога. До сих пор видно: мысок кончился, а дальше под водой — разглаженная волнами «дамба». Наблюдаем сизифов труд воды, намывающей окраину мыска. С каждой волной он становится длиннее, но ненадолго: только волны вернулись назад, чтобы принести очередную порцию песка, а достроенное и распалось. Оставлять мысок нам не хочется. Неторопливо затаптываем и закапываем остатки костра, собираем вещи. Падает длинный шест с белой майкой (наш «флаг» на этом привале), и что-то обрывается в душе...

Наверное, читателю, за плечами которого сказочные тропы Тувы или хребты Памира, путешествие на Галапагосские острова или восхождение на Джомолунгму,— такому читателю наш рассказ о Молочном лимане покажется чрезмерно детализированным и патетичным. И все же этот лиман — единственный в своем роде уголок Таврии, по-своему уникальный, а значит—неповторимый. И если у нас где-нибудь и проскочили лишние «детали»... Собственно, разве не из них складывалось наше путешествие? Куст катрана, остров величиной с письменный стол, ястребиные броски чаек в воду за добычей... С камнепадами и баобабами все это, конечно, не сравнить. Только стоит ли сравнивать?

Кто скажет, что важнее, ценнее для человека, что позволяет ему острее почувствовать свое родство с природой — шум Ниагарского водопада или журчание лесного ручья? Нет однозначного ответа на этот вопрос и быть не может.

...Северное побережье косы на вид такое же, как и южное. Однако здесь нам отказывают и наши безотказные друзья-велосипеды: ветер не дает покоя воде, волны намывают все новые и новые слои ракушек, и мы вязнем в них. А нам уже виден финиш: белые, голубые, желтые точки на далеком горизонте. Это палатки, там кончаются заповедные земли и начинается зона отдыха. Опять, в который уже раз, суживается коса у третьего, северо-восточного ее мыса. Впереди, как и на южном,— три пролива и два островка. Справа — Дунаевское озеро, последняя наша переправа. Теперь — на материк.

Александровка, Дунаевка, дальше будет Гирсовка... Первое село основали здесь в 1861 году государственные крестьяне из Полтавской губернии, остальные два — гагаузы и болгары, которые раньше жили в Бессарабии. Не выдержав турецкого ига, они надеялись, что под «покровительством» русского царя будет легче... И только их далекие потомки дождались настоящей свободы.

Здесь мы не одни. Уже несколько раз обдали нас пылью автомобили. Вон первая палатка, вторая, а дальше целая колония, которая живет, к счастью, только два раза в неделю,— в субботу и воскресенье... А потом был вечер под Мордвиновкой, последний вечер путешествия. На этот раз наша палатка

стояла в лесополосе. Костер горел у самой воды. Кричала невидимая в темноте чайка. Может, звала нас назад, на Александровскую косу?

ПОПРАВКА К ЛЕГЕНДЕ

Лучше всего о том, какими были эти места в старину, нам расскажет легенда. Она совсем короткая, словно за многие годы палящее солнце выжгло из нее все лишнее, оставив только суть. Итак, «Алтагир». В переводе с татарского — «шесть лошадей». Молодые, неразумные, они отбились от табуна и погибли в голодных песках...

Слушая этот рассказ, мы скептически улыбались. Правда, наши ноги действительно утопали в песке, но все же дорога, по которой мы шли, была лесной дорогой, а наш рассказчик — лесником. Вокруг непроглядно зеленела акация. Мы привыкли к ней в городских кварталах, но акациевые кварталы (так называются участки леса), и тем более целый акациевый лес,— это совсем другое дело. Да, мы всерьез сомневались в правдивости легенды.

Затем показались сосны — медная, чешуйчатая колоннада, По другую сторону дороги идеально ровными рядами рос молодняк, и мы подумали, что, возможно, легенда имеет под собой какую-то реальную основу. Напрямик, петляя между стволами, вышли на крутой откос, спускающийся к Молочному лиману. Отсюда на зелени поросшего лесом склона хорошо видны рыжие пятна.

— Вот уже и осень подкрадывается,— глубокомысленно произнес один из нас и спохватился: причем здесь осень, когда рыжеют не лиственные деревья, а погибшие в голодных песках сосны!

И мы поверили старой легенде...

В климатическом отношении зона южной степи, часть которой занимает Запорожская область, определяется как арена борьбы противоположных климатических факторов — Атлантического океана с одной стороны и Азиатского континента — с другой. Причем преимущественное влияние остается на стороне Азиатского континента. И действительно, в июле температура воздуха в Акимовском районе иногда достигает 40 градусов, от раскаленной почвы случаются ожоги корневой шейки дерева.

Так что и лес — не зритель на этой арене, а боец. Если бы не он, не было бы ни Молочного лимана, ни полей по другую сторону леса... Все засыпал бы песок, если бы с ним не боролись зеленые легионы Алтагира. Но и в их рядах не обходится без жертв. Два засушливых лета подряд (1975—1976 годов) — и погибли деревья на площади 500 гектаров, а это — четвертая часть всех насаждений!

— Чтобы возобновить погибший лес, понадобится лет десять,— лесник сказал это спокойным тоном.

Сколько труда за этим спокойствием... И сколько торжества в этом светлом пятне, мелькнувшем в чаще!

— Косуля! — воскликнули мы в один голос.

— Тише, — урезонил нас провожатый. — Она сейчас и так боится: дело ей предстоит рискованное.

— Какое дело?

— На водопой идет... в пионерские лагеря к водопроводным кранам. Больше в лесу воды нигде нет. Лиман большой, да соленый — солоней Азовского моря. Сейчас смена закончилась, детишек нет. А летом как их удержишь: увидят косулю или лося, ну и припустят следом...

Мы вернулись в хозяйство — на лесорассадник. Ровными рядами, больше похожие пока что на ростки каких-нибудь овощей, чем на деревья, всходили сеянцы лоха, гледичии, акации, можжевельника, туи, жимолости, грецкого ореха, сосны обыкновенной, сосны крымской, мелколистного вяза, дуба, тополя, катальпы, шелковицы... Два с половиной миллиона сеянцев двадцати пород деревьев и кустов выращивается здесь ежегодно. Декоративные и плодовые отсюда переходят в школки (так называются участки, где сеянцы становятся деревцами-саженцами). Другие лиственные породы предназначены для защитных лесополос — до 300 гектаров ежегодно насаждают на колхозных землях работники лесничества. А сосна (ее саженцев больше всего—1,2 миллиона штук) идет на постепенную реконструкцию гослесфонда, занимает место погибших деревьев.

Прикоснитесь к иголкам будущих сосен — они мягкие, словно у новорожденных ежат... И вспомните о Старобердянском лесничестве под Мелитополем — первенце лесохозяйствования в запорожском крае. А лесничество, о котором говорится здесь, самое южное в области, на полвека моложе Старобердянского.

Оно было заложено в 1899 году. В 1945 году его переименовали из Алтагирского в Богатырское. Мы потому до сих пор не сообщали названия его, чтобы перед читателем зримее предстала символика этого переименования.

Лошади теперь сюда не забегают. Не потому, что опасаются за свою судьбу, а просто время такое — растет «поголовье» тракторов.

Зато лоси здесь — частые гости. Есть, как мы уже видели, дикие козы и еще кабаны, енотовидные собаки, лисы, зайцы, множество птиц. Ведь на базе лесничества уже два года как создан заказник.

Прежнее название сохранилось за старой частью лесничества — Алтагирской дачей. Вторая дача помоложе. Она появилась в 1928 году и называется Радивоновская. Тут уже никаких легенд. Просто по соседству с ней находится село Радивоновка. Но вполне вероятно, что пройдет каких-нибудь сто лет, и заезжему туристу расскажут: «Это легенда есть такая. Пошел один человек — Родионом его звали — в лес погулять. И заблудился...»

А когда-то здесь были голодные, зыбучие пески.

Маршрут третий. ПАМЯТНИКИ ПРИРОДЫ:

СЕМЬ ВЕКОВ СПУСТЯ

Помнится, нам было лет по десять, когда учительница Пообещала свозить нас на экскурсию к семисотлетнему Запорожскому дубу. По каким-то причинам выполнение этого обещания откладывалось, и на экскурсию мы смогли поехать только через два года. Тогда нас, ребят, удивило, что дуб и через два года называли семисотлетним.

С тех пор прошло еще пятнадцать лет. «Обязательно побывайте у нашего знаменитого дуба,— говорим мы гостям, приехавшим в Запорожье издалека.— Ему семьсот лет!»

Не остановилось ли время в поселке Верхняя Хортица, где стоит этот великан? Или это двойная «магия» — круглых чисел и числа «семь» — сыграла такую шутку? Нет, конечно. Просто там, где счет идет на века, тремя-четырьмя десятками лет можно и пренебречь. Но все это в итоге создает впечатление чего-то непреходящего: мы взрослеем и старимся, а дуб остается таким же, как и в годы нашего детства.

...Турист, прибывший в Верхнюю Хортицу (это поселок, ныне слившийся с областным центром), начинает оглядываться по сторонам, надеясь издали заметить могучую крону. Но приходится ориентироваться по указателям, так как этот дуб стоит не на горе и не «среди долины ровныя», а в балке. Увидев его с верхней ступеньки спуска, можно подумать, что земля здесь прогнулась под тяжестью великана.

В сплошной тени средь жаркого полудня стоит группа туристов, ждет объяснений и не спешит восторгаться. Ничего удивительного: человек эпохи НТР даже при виде «чистой красоты» прежде всего жаждет узнать ее параметры.

— Какова высота дуба?

— Тридцать шесть метров...

— Ого! Вот это да!

— А диаметр кроны, позвольте узнать?

— Сорок три метра.

— Великолепная крона!

Самые дотошные начинают измерять шагами окружность тени, но им мешают стены выставочного салона музейного комплекса «Запорожский дуб». Тогда считают огромные ветви, каждая из которых не уступи! стволу «нормального» дерева. Получается пятнадцать. Остальные туристы интересуются окружностью самого ствола. «Шесть с половиной,— охотно отвечает экскурсовод.— Такой ствол могут обхватить только пять человек». Туристам остается верить ему на слово: за низенькую — по колено — ограду, окружающую дуб, заходить запрещено, чтобы земля не утаптывалась. Но все равно, сообщив, что корни дуба раскинулись под землей на сто метров, экскурсовод на всякий случай добавляет: «За это ручаюсь, можно не проверять».

Да, Запорожский дуб уникален. Сейчас только в одном уголке Центрального парка культуры и отдыха «Дубовый гай» сохранились дубы-великаны, а на месте их некогда многочисленных сородичей в лучшем случае остались лишь огромные пни. Ведь немцы-колонисты, поселившиеся в наших краях с благословения Екатерины II, не щадили приднепровских дубрав. И во время строительства железной дороги в конце прошлого века дубовые шпалы тоже были в цене.

Дубу, о котором мы рассказываем, повезло. Он вырос у источника, щедро поившего его водой, вырос в низине, где бури проносились над его головой (хотя верхушка кроны все-таки была сокрушена ветрами еще в давние времена). Наконец, он разветвился от самой земли и не прельщал поэтому предприимчивых заготовителей деловой древесины.

В книге Я. Новицкого «С берегов Днепра», изданной в 1904 году, сообщается, что дуб находился на территории усадьбы Арона Гардера. Уже тогда о дубе ходили легенды. Говорят, именно под ним запорожцы писали знаменитое письмо турецкому султану. Еще рассказывают, что сам Богдан Хмельницкий в 1647 году, ведя войско к Желтым Водам, останавливался здесь на отдых и призывал своих казаков быть такими же неодолимыми, как этот дуб...

Но не раз нависала угроза и над деревом-патриархом. И хотя эти истории не «запротоколированы», они скорее из области новых легенд, однако «нет дыма без огня», и если не о самом дубе, то уж об отношении к нему людей они свидетельствуют чистую правду.

Дескать, во время гражданской войны махновцам понадобились дрова для паровоза и они наткнулись на этот дуб. «Вот и дрова,— решили они.— Сразу много и на одном месте». Начали пилить — сломалась пила. Нашли другую — не берет. Так и отступились... В другой интерпретации дуб спасли жители села Верхняя Хортица, предложив махновцам рубить деревья на их участках, но только не трогать святыни...

После Великой Отечественной войны появился рассказ о неудавшемся намерении гитлеровцев. Ведь известно, что они питали к символам особенное пристрастие, и вроде бы собирались распилить Запорожский дуб на части, вывезти в Германию и, смонтировав, установить в Берлине как символ своей победы. А потом, когда им стало уже не до символов, дуб хотели просто уничтожить. И только быстрое освобождение Запорожья нашими войсками помешало их планам.

Конечно же, появление подобных легенд не случайно. В них отобразилось глубоко патриотическое отношение запорожцев к памятнику природы как свидетелю и хранителю истории народа. Есть и письменные источники сведений о дубах-патриархах. Один из них — труд жившего в Х веке византийского императора Константина Багрянородного «Об управлении империей». В разделе «О русах, как они плывут на челнах из Руси в Константинополь» император упоминает об огромном дубе на острове Хортица. У этого дуба древние славяне устраивали жертвоприношения за успешное преодоление днепровских порогов. До нашего времени дуб на острове Хортица не дожил, он погиб в возрасте примерно около двух тысяч лет, в 1871 году.

Не хотелось бы заканчивать наш рассказ, на таком печальном аккорде. Но как продолжить? Наверное, следует привести запись из книги отзывов, хранящейся в выставочном зале музейного комплекса: «Очень здорово, что есть этот дуб. Стоя у него, человек может отрешиться от своей житейской суеты, часто — мелочной. И подумать о вечности... Студент».

...Мы выходим из густой, темной тени, как из дома, щурясь от солнца. А навстречу лихо подкатывает свадебный кортеж. Молодые берутся за руки и медленно идут по дорожке вокруг дуба-великана.

«Пусть счастье ваше будет так же крепко и долговечно, как этот дуб. Любите свою землю, как он, и не устрашат вас невзгоды».

Чей это голос?

Ветер в листьях...

ТАМ, ГДЕ ЖИВЕТ КОВЫЛЬ

Как-то раз автор этих строк возвращался из командировки. В руках держал охапку полевых цветов и трав, завернутую в газетный кулек. Сосед по автобусу поинтересовался: «Веник для...» А потом отогнул краешек кулька и осекся: «Ишь, какие...»

Справа от меня у окна сидела женщина. У нее в руках был огромный букет георгинов и гладиолусов. Тогда и я развернул свой кулек, чтобы видели все. Переговаривались пассажиры, и я чувствовал, что роскошные гладиолусы и георгины поблекли по соседству с этими тонкими зелеными стебельками, сдержанно расцвеченными белым, желтоватым, фиолетовым, золотистым пунктиром лепестков.

...Склон обрывался круто. Дальше — Днепр. Синий-синий и неожиданно узкий: какой-то километр — и уже правый берег, уже Днепропетровская область. Мы оставили «Газик», стоим по пояс в траве и кричим женщине, что стоит у самого обрыва:

— Где здесь Бальча-а-анская ба-алка? Женщина услыхала, поняла и поправляет:

— Это которая Кля-а-аузова, что ли? Во-о-он там. Поверните назад от Днепра, немножко проедете — и справа будет.

Мы не докапываемся до истины: Бальчанская или Кляузова. Нас не сбивает с толку поправка. Потому что каких-то полчаса назад мы разговаривали с Леонтием Григорьевичем, старожилом села Ясиноватого. Искали его дома, а он — на току. Уже семьдесят стукнуло, а он с разводным ключом у веялок: «А что мне дома?»

Леонтий Григорьевич в этих местах родился и вырос. Отсюда ушел на фронт. Где-то здесь, недалеко от Бальчанской-Кляузовой, в сорок третьем форсировал родной Днепр.

«Почему Бальчанская, не знаю, а Кляузовой называли вроде бы потому, что жил еще до революции у балочки человечек один. Помню, всегда ходил причесанный, прилизанный. В жилете. Аккуратный был человечек, да уж очень жаловаться любил на всех и вся. Доносы, кляузы одна за другой в волость слал... А может, просто фамилия его была Кляузов. Только, видно, ничем хорошим он свою фамилию не прославил, так что правильно балку переименовали. Потому что она-то и впрямь — знаменитая...»

А потом в дирекции совхоза «Жовтневый» нам достали из сейфа две папки. На одной написано: «Балка Бальчанская — памятник природы республиканского значения». На второй — «Балка Россоховатая — памятник природы республиканского значения». Открываю первую... В 1963 году объявлена памятником природы местного значения... Площадь 28 гектаров... Тянется на восток перпендикулярно Днепру у села Варваровка. С 14 октября 1975 года — памятник природы республиканского значения. Режим памятника природы разрешает проводить здесь экскурсии, практику студентов-биологов, организовывать отдых трудящихся (конечно же, если при этом не пострадает природный комплекс).

Вам приходилось слышать выражение: «как кошки и собаки в библиотеке»? Его употребляют, когда пытаются передать своеобразную ситуацию: все видят, что-то чувствуют, почти ничего не понимают... Не попадаем ли и мы в подобные обстоятельства, когда шагаем по тропинке где-нибудь на Хортице, на лугу? Справа от нас расселилось сто пятьдесят (да, да, не удивляйтесь!) растений, слева, скажем, двести. Мы смотрим вокруг, видим белое, желтое, фиолетовое, красное, зеленое, опять зеленое и не знаем, что же оно такое есть...

Пожалуй, впервые именно здесь я почувствовал убожество всех предыдущих моих прогулок «по природе». Кромкой балки Бальчанской я шел в сопровождении учительницы биологии Петро-Свистуновской восьмилетней школы Ольги Тимофеевны и Любы — старшей пионервожатой той же школы. Правда, я узнал куст боярышника, скумпии, обрадовался, увидев островки ковыля — буйного, здорового, а потом громко провозгласил:

«Вот дуб, а рядом с ним — ясень». А что это за «солнышки» поприрастали к тоненьким веточкам раскидистых растений?

Ольга Тимофеевна и Люба знакомили меня с населением каждого квадратного дециметра заповедной земли, и казалось, что мы где-то далеко-далеко от города, совсем в другом мире.

— «Солнышки» на веточках — плоды спаржи, ее еще называют «заячий холодок»,— объяснила Ольга Тимофеевна,— а вот полевая гвоздика (светло-фиолетовый, звездный цветочек), вот— кермек (уже отцвел и стоит, похожий на крошечное сухое деревце).

Мы сделали всего каких-то пять-шесть шагов в травах, которые чуть ли не доставали до груди, а я уже был знаком с кирказоном, сокирками полевыми, астрагалом шерстисто-цветковым, шалфеем поникшим. Шелестел на легком ветру ковыль, из зарослей скумпии слала во все стороны предупреждения о нашем присутствии сорока, а где-то там, на самом дне балки, под сенью дубов, жаловались на судьбу пчелоеды: несколько месяцев вдоль посадки, которая рядом с подсолнечником, стояла пасека, да вот исчезла куда-то прошедшей ночью вся, до последнего улья.

Мы прошли уже почти половину пологого склона и находимся приблизительно на высоте полусотни метров над уровнем моря. Но Днепра не видать. Он — рядом, но его заслоняют дубы, ясени, клены. Спускаемся ниже, и вот нас уже почти не достают солнечные лучи. Здесь именно прохладно, а не сыро, дышится удивительно глубоко, легко, и какая-то непонятная радость распирает грудь. Возможно, потому, что впервые в траве по пояс?

А может быть, взволновал вот этот замшелый крутолобый валун, из-под которого когда-то проклюнулся стебелек, а теперь здесь широко и густо распростер свои ветки дуб? Сколько ему — двести, триста лет?

Сорока оставила свой кустарник и беспечно уселась на вершину валуна, в каких-то десяти шагах от нас. И крутится во все стороны, и вертит хвостом, и все стрекочет-стрекочет.

Так вот о ком она беспокоилась: из кустов выскочил заяц и затрусил вниз. А у хрустального ручья мы застали еще очень свежие следы. Сам кабан, растревоженный все той же сорокой, прошелся немного вдоль ручья, а потом свернул вверх, к валунам, и потерял и себя, и свои следы в буйном разнотравье.

Мы тут же, не сговариваясь, в мыслях поблагодарили сороку, потому что, имея на вооружении только ручку и блокнот, лучше рассматривать следы, а не самого вепря...

Потом я вновь, уже внимательней, читал охранный документ. Балка Бальчанская имеет форму удлиненного прямоугольника, в средней части суженного. У верховья балки растут вековые дубы.

Здесь давно и постоянно живут зайцы-русаки, лисицы, еноты. Заходят дикие кабаны, косули. Из птиц — скворцы, зяблики, вороны, соловьи, синицы. Много куропаток, перепелок, жаворонков. А соседка Бальчанской — балка Россоховатая — и по флоре, и по фауне — сущий близнец, как и значится она в реестрах заповедной природы УССР.

...Вернувшись из командировки, автор зашел в свой кабинет и, не пряча улыбки превосходства, высыпал на стол своего коллеги содержимое газетного кулька, слегка увядшее в пути.

— Смотри и запоминай! Вот это—веточка «заячьего холодка», можешь называть квалифицированно — спаржа. Вот — зверобой,. молочай, бессмертник, цветок скумпии, стебелек ковыля.

Дальше — шалфей, полевая гвоздика, чистотел, козлобородник, астрагал, кирказон, сокирки полевые...

Коллега что-то глубоко спрятал на донышке черных глаз, вдохнул воздух, который завис над букетом из Бальчанской, и промолчал, потому что он поэт...

А через несколько дней «урок» повторился, но теперь уже для автора. Коллега кивнул на букет и попросил назвать «по имени» каждую веточку, каждый стебелек. И автор уверенно прикоснулся пальцем к первому попавшемуся сухому, но еще зеленому стебельку, вспомнил Бальчанскую, учительницу биологии из Петро-Свистуновской школы и... скорее спросил, нежели сказал:

— Кермек?

Коллега тотчас сверил «оригинал» с рисунком в «Определителе растений Украины». Тот «кермек» оказался шалфеем. А потом «цветок скумпии» — обыкновенным и давно знакомым чабрецом.

Прошло всего-навсего несколько дней, а уже все запамятовал...

СЛЕДЫ У КАШТАНОВ

Переспросили множество людей и всякий раз слышали: «Наверное, Нифальд». Свернули на другую улицу, подошли к воротам — «Нифильд». Очевидно, каждый по-своему называл одну и ту же личность — немецкого колониста Нейфельда, который когда-то заправлял в Софиевке заводиком. В семнадцатом году народ вернул его себе, и сегодня есть в Вольнянске завод столовых приборов имени Т. Г. Шевченко.

Конечно же, судьба могла распорядиться, как хотела: пример — Аронов сад, что рос на окраине Софиевки. Но ведь были и уничтоженные на Хортице дубы, вместо которых «картопельку» сажали...

Старожилы Любимовки показали нам островок бурьяна на небольшом холмике среди ярко-зеленой озими и сказали: «Все, что осталось от усадьбы Нифильда». Вера Тимофеевна, учительница младших классов Любимовской восьмилетней школы, хорошо знает историю окрестных сел, собранный ею материал пополняет школьный музей. «Земля Нейфельда,— говорила она,— кончалась вон, у той посадки. Дальше — бывшие николаенковские угодья. И лес Петровский на их земле». Итак, не Нифальд — Нейфельд, а Николаенки, выходцы из Полтавской губернии... А дорогу к Петровскому лесу мы знали. Где-то в том лесу — аллея вековых каштанов — памятник природы, «двадцать семь каштанов в возрасте свыше ста лет».

Село Петровское родилось уже при Советской власти. Тот, кто переселился сюда из Полтавщины, Кировоградщины, Подолья, конечно же, Николаенков здесь не застал. Лишь один из первых переселенцев, Максим Николаевич, вспомнил: «Стояли несколько хаток под кленами. Садовники там жили. Они и сажали каштаны еще в молодости...»

Сейчас тех хаток нет. А деревья растут — ясени, акации, встречаются тополя, дубы. Аллея начинается у развалин усадьбы, заросших кустарником. Две шеренги стройных крепких каштанов. Это и есть Петровский лес. Петровский — от названия села, а почему лес?.. Возможно, что и чересчур громко. Скорее всего — несколько посадок, которые закружились, запетляли неизвестно почему на одном месте, нарушили геометрию рядов, да так все и застыли под небом. Что же, пусть будет лес, раз уж так издавна называют люди: им хотелось, чтобы он был.

Подъехали к аллее, и вышли из машины. Сыпал снежок. Никто еще не успел походить по белому коврику, разостланному декабрем между каштанами. Мы были первыми. Наши следы рассыпались черными пятнами, потому что снегу выпало немного. Смотрим на каштановую, и — пусть это банально, но все равно вспоминаем ту, липовую — аллею Керн в Михайловском. Та и короче, и уже. Наверное, именно от этого в ней больше уюта и таинственности. Аллея у Петровского — широкая, торжественная. И длинная: триста метров — подсказал нам спидометр.

Считаем каштаны: в самом ли деле двадцать семь? И тут же делаем приятное открытие. Неизвестно, как и когда собирались данные для природоохранного документа, но мы насчитали более шестидесяти деревьев. Возможно, не всем за сотню... И все же справедливей рассматривать аллею как единое целое и вести отсчет ее годов, ссылаясь на возраст самого старого дерева. А молодые — это продолжение его жизни.

Тишина. Можно даже представить, как по-разному шумят деревья в крошечном Петровском лесу. Тяжело и приглушенно — клены, с подсвистом — каштаны. Высокие, крепкие каштаны. Во время фашистской оккупации в Петровском, Новогупаловке, Любимовке стыли печи — нечем было топить, но никто не поднял топора на эти каштаны. Под Софиевкой же в сорок втором фашисты вырубили целый сад. Тот самый, который сажал когда-то немецкий колонист Арон...

Слева и справа от аллеи—другие следы: окопы, траншеи, капониры. Не спрячешь их под снегом. Где только находили свободное место между стволами, там и копали саперные лопатки. Неизгладимые следы. Стоял осенью сорок третьего в Петровском лесу 955-й штурмовой авиационный полк, отсюда вылетал в бой за Запорожье. В окрестных селах есть люди, которые помнят, как двадцатого сентября сорок третьего года завязался над лесом воздушный бой. Чуть ли не два десятка самолетов с обеих сторон. Один, а потом второй «мессеры» упали неподалеку от дороги и взорвались. Получил повреждения и наш истребитель. Видели люди, как сел «ястребок» вон возле той посадки, верхушки которой чернеют на заснеженном горизонте, видели летчика, который вылез из самолета и бежал к своим. Путь ему преградили немецкие автоматчики. Летчик принял бой и погиб смертью героя. В тот же день Петровское было освобождено от фашистов. А безымянного летчика похоронили в братской могиле.

...Наши следы уже едва заметны. Снегопад усиливается. Мы сейчас вернемся в Вольнянск, а декабрь выгладит белый коврик под каштанами. И кто-то, заглянув сюда после нас, подумает, что он первый... Говорят, здесь хорошо летом, точнее, в мае: соловьи в Петровском не иначе как смотр своим песням устраивают — далеко слышны. Но и зимой, пожалуй, не хуже. Просто надо очутиться в окружении тишины, между деревьями, на первом снегу. И пусть снежинки падают негусто и неторопливо, как бы высматривая, куда бы приземлиться. И пусть вам грустно будет уходить из каштановой аллеи, хоть и не сошелся на ней клином белый свет...

МЕЛИТОПОЛЬСКИЙ ФЕНОМЕН

Камням этим по меньшей мере — 16 миллионов лет. Начиналась их история без людей. Была речка и было море, куда она впадала. Речка... назовем ее пра-Молочная, поскольку идет речь о бурной и полноводной предшественнице той узкой полоски воды, что протекает сейчас у Мелитополя. Море — Сарматское — это было огромное теплое море. Его северное побережье находилось выше нынешнего Мелитополя, примерно там, где сейчас расположено село Терпенье, соседняя с ним Новофилипповка, и дальше, на восток,— Астраханка, Розовка. Каждый день пра-Молочная приносила в Сарматское море тысячи и тысячи кубометров воды, и ее взвешенные вещества «цементировали» прибрежный песок незаметно и медленно, год за годом, столетие за столетием, тысячелетие за тысячелетием. В устье Молочной росла песчаниковая глыба, огромный монолит! Ох и задаст же он позднее работы десяткам поколений людей...

Пришло время, море отступило на юг, а нерукотворное изваяние из песчаника осталось на суше. Ветры засыпали глыбу, на миллионы лет похоронили они ее под толстым слоем пылевых наносов. Потом в Европе таяли ледники. Освобожденная вода устремлялась по руслам старых рек, пробивала себе новые. На юг, к морю! Реки потеряли свои берега. Обретя неслыханную силу, они сметали все на своем пути. Смела и пра-Молочная грунтовые и песчаные наносы с изваянного ею камня.

Постепенно затихали на нашей планете геологические и климатические страсти. Когда это было—15—20 тысяч лет назад? Пра-Молочная возвратилась в свои берега. Теперь она бежала тихо и спокойно, делая у огромного валуна плавный изгиб. В пору обильных дождей у речки появлялся небольшой «рукав»; это наполнялись водой древние, еще с ледникового периода, канавы, и одинокий монолит становился островом.

Годы шли. Сколько людей успело побывать здесь за всю историю человечества, за всю доисторическую эпоху! Мы же смогли наведаться сюда только 14—15 тысяч лет спустя после того, как великолепие камня впервые открылось взору человека.

Стоит сказать: зрелище фантастическое. Представьте себе широкую долину, огражденную с обеих сторон обрывистыми кручами (берега пра-Молочной). Кое-где на холмах — лесополосы, кустарники. Долину делит пополам современная Молочная. Небо над этим степным каньоном всегда высокое. И под высоким небом, среди залежи, на абсолютной равнине, вдруг, откуда ни возьмись — груда камней...

Стоп, скажет внимательный читатель. Только что речь шла о монолите, и вдруг — труда камней. Не ошиблись ли авторы? Нисколько. А дело вот в чем. После того, как древняя Молочная откопала камень из-под грунтовых наносов, он попал под воздействие ветра, дождя, солнца и мороза. Его подмывала река. Монолит трескался от резких перепадов температуры, от собственной тяжести, куски его отламывались и сползали по склону.

Ногайцы, в середине прошлого века обитавшие в приазовских степях, были поражены фантастическим видом каменного холма в голой степи и решили, что тут не обошлось без вмешательства аллаха. Так родилась легенда о том, как вызвал к себе аллах богатыря Богура и приказал носить камни из ближайшего горного кряжа и сложить из них здесь, на берегу речки, холм. Да такой, чтобы, стоя на его вершине, можно было обозревать всю степь. Богур принялся за работу и, дабы ускорить процесс сооружения «смотровой вышки», пошел на хитрость: стал неплотно укладывать камни. Дело пошло быстрее, но как-то, доставляя на вершину очередной камень, Богур оступился, провалился в щель, образовавшуюся между неплотно уложенными камнями, завяз и умер с голоду...

Для суеверных людей все это выглядело правдоподобно. Груда камней по форме очень напоминает могилу. Вот она — могила Богура, или — Богур-Гора (Богур-Даг). Не верите? Тогда откуда, скажите на милость, взялись эти камни в голой бескрайней степи? Долго, видать, предприимчивые ногайские муллы использовали Богур-Даг в качестве наглядного пособия для верующих: мол, вот чем кончается ослушание аллаха.

Это, конечно, легенда. Нам с вами она не объясняет природы происхождения Каменной Могилы, но дает право утверждать: степняки никогда не оставались равнодушными к уникальному дополнению равнинного ландшафта. Никогда! Но мировоззрение людей расширялось. Изучать вулканы они начали значительно раньше, чем попытались провести параллель между ними и Каменной Могилой. Было время, когда Богур-Даг выступала в роли... метеорита. При этом ее крестных родителей почему-то нисколько не смущала особенность строения «пришельца из далеких миров» — ведь обыкновеннейший же азовский песчаник!

Окончательно споры на тему — «метеорит ли, вулкан ли?» — разрешили после того, как Могилу пробурили. Как только бур прошел двенадцать метров от самой верхней плиты в глубину, он начал подавать грунт, смешанный с песком. Значит, достигли поверхности материка, значит, холм двенадцатиметровой толщины лежит себе на земле и никакой связи с ее недрами не имеет. Следов падения с неба тоже не обнаружено.

...Он был первым — археолог Николай Иванович Веселовский. Через двадцать два года он раскопает скифский курган Солоха, что под Каменкой-Днепровской, и взору просвещенного человечества предстанет неповторимый золотой скифский гребень. Но пока Веселовский обнаружил в пещерах и гротах Каменной Могилы рисунки первобытного человека. На берегу Молочной известный ученый оказался случайно, а потому ограничился беглым осмотром глыб и высказал предположение: Каменная Могила под Мелитополем — место захоронения древних людей.

Это было в 1890 году. На том пока и поставила точку дооктябрьская археологическая наука. И лишь спустя сорок два года началось систематическое изучение Каменной Могилы. Здесь провели исследования научные сотрудники Мелитопольского краеведческого музея, позже — Азово-Черноморская экспедиция АН УССР, которую возглавлял О. Я. Бадер. Много сделали для изучения Каменной Могилы и другие советские археологи — В. М. Даниленко, М. Я. Рудинский, В. М. Гладилин. Исследователи обнаружили свыше пятидесяти плит с рисунками первобытного человека. Любопытно, что все рисунки наносились не на внешние (видимые) стороны плит, а на внутренние. Отдельные рисунки, целые сюжеты смотрят с потолков и стен гротов, пещер.

С одним из рисунков связана целая научная дискуссия. В единственном сохранившемся на вершине Могилы гроте ученые нашли изображение загадочного животного. Его тело не обозначено контурами, а представляет собой своеобразное углубление на камне. Дискуссия разгорелась вокруг двух длинных, слегка изогнутых линии, отходящих от головы. Что это — бивни или рога? Если рога — значит, перед нами бык, а если бивни — мамонт?

Не все ли равно? — спросит читатель. Нет. Мамонты, как известно, вымерли в эпоху среднего палеолита, и если в гроте на камне изображено именно это животное, значит, самому древнему рисунку где-то 15—16 тысяч лет. Примерно столько лет тому назад люди впервые остановили свое осознанное внимание на степном феномене.

Рисунки на плитах Каменной Могилы разнообразны. Есть группа из четырех быков, которые, судя по их расположению, заняли круговую оборону. От кого они защищаются — от волков? А может, от человека... Есть изображение трех телок, спокойно шествующих одна за другой. Завели в тупик ученых человеческие следы, выдолбленные на камне. Почему здесь ступни одной ноги — или только левой, или только правой? Подобные рисунки есть в палеолитических пещерах Индии, но точных «копий» каменномогильных пока не обнаружили нигде.

Многие изображения представляют собой различные сочетания вертикальных и горизонтальных линий, кружочков, ромбиков, квадратов, зигзагов, крестиков, встречается нечто похожее на схематическое изображение рыболовной сети. Что ж, очень возможно — речка-то рядом. Не обошлось здесь и без лабиринтообразного рисунка, в котором угадывается стилизованное изображение человека. Ученые высказывают предположения, что это колдун: слишком уж характерная у него поза и помещен он в окружении каких-то (магических?) знаков.

Большое впечатление производит рисунок, изображающий двух волов в упряжке, которые тащат за собой повозку (арба?). Рисунок, естественно, очень схематичный, но он просто ошеломляет. Целый цикл самых содержательных лекций по краеведению не способен вызвать такого острого ощущения вечности, как этот незамысловатый сюжет. Рядом с упряжкой древний художник поместил извилистую линию змеи.

Воздадим должное первооткрывателю уникального памятника Н. И. Веселовскому, но его версия по поводу того, что Каменная Могила — место захоронения — пока не подтверждается. Ведь на холме не обнаружено погребений. Раз только половцы или татары в спешке погребли в камнях своего погибшего товарища и скрылись в мареве степи. А так — не хоронили наши предки умерших на Могиле. Мало того, они не обитали здесь. Ни в пещерах, ни в гротах не найдено ничего такого, что давало бы основание предполагать здесь стоянку первобытного человека.

Люди селились на материке. Совсем рядом с Могилой в 1935 году археологи раскопали стоянку человека эпохи бронзы. Много находок различных эпох обнаружено на Красном холме (рядом с Могилой к югу). На самой же Могиле — только рисунки. Кстати, смысл большинства из них до сих пор не разгадан. Скажем, откуда круглые углубления на теле быка-мамонта, догадаться нетрудно. Прежде чем отправиться за добычей, охотники упражнялись здесь в «стрельбе». А вот как понимать хитросплетения «рыбообразного» рельефа, на первый взгляд беспорядочные насечки на ребрах плит?

Так чем же была Каменная Могила для древних? Сейчас все ученые единодушны во мнении: песчаниковый холм служил местом для всевозможных ритуальных обрядов. Возможно, что в виде пиктограмм наши далекие предки оставили нам какую-то ценную информацию. Словом, изучение Каменной Могилы принесет еще немало открытий. Однако не раз они оказывались под угрозой. Так, в начале пятидесятых годов возникла опасность затопления памятника в связи со строительством Южноукраинской оросительной системы. Позже один не в меру рачительный председатель колхоза обратился в вышестоящую инстанцию с просьбой разрешить ему дробить глыбы Могилы на мелкие камни и использовать для строительства. Очень вовремя об этом узнал выдающийся исследователь памятника М. Я. Рудинский. Пришлось тому председателю искать строительный материал в другом месте.

Вот уже почти тридцать лет Каменная Могила находится под охраной государства, а точнее — с 7 июля 1954 года, когда Совет Министров УССР объявил ее заповедной зоной. К трем гектарам (собственная площадь каменного холма) прибавились еще двенадцать — целинной степи. Территорию заповедника опоясывает неглубокий ров, рядом несколько лет тому назад соорудили павильон с экспозицией, рассказывающей о далеком прошлом приазовского края. У подножия Красного холма и на самом холме застыли каменные бабы.

Что еще рассказать о Каменной Могиле? Ведь все сказанное — это едва ли сотая доля ее чудес.

Собиралась майская гроза, нас торопили к машине, а очень хотелось остаться. Остаться и увидеть, как меняется цвет холма под струями дождя. Говорят, он становится коричневым. Бесчисленные ложбинки, впадины, канавки на плитах заполнит вода, крошечные ручейки устремятся вниз с плиты на плиту, с камня на камень, как по ступенькам времени...

ШАГАЕТ ПАРК ПО УЛИЦАМ

Почти всегда, бывая в Мелитополе случайно или намеренно, мы оказывались в парке. Гонимые командировочными хлопотами, торопливо пересекали его из конца в конец по центральной аллее, лишь изредка выпадало время посидеть на скамейке. Ну и что ж? Парк как парк. Летом — много тени, мало солнца, зелень, клумбы пестрят цветами, зимой — неожиданная, негородская тишина.

И вот мы приехали в парк специально. Прежде чем очутиться под его сенью, поговорили с компетентными людьми. Оказывается, площадь парка — почти тридцать гектаров, а такое привычное и абстрактное слово, как «зелень», вмещает здесь несколько видов акации, клена, тополя, сосну Палласа, китайский ясень — всего пятьдесят видов деревьев и тридцать видов кустарников, около тридцати тысяч растений.

Это уже впечатляет. Но самым впечатляющим, на наш взгляд, является число 1927 — год основания парка. Упомянутая цифра — не наше откровение. На одной из колонн центрального входа в парк висит бронзовая табличка. Каждый может прочитать, что парк имени М. Горького — памятник садово-парковой архитектуры — заложен в 1927 году. Казалось бы, ничего особенного в этой дате нет. В лучшем случае, сравним ее с нынешним годом или скажем просто: «Да, за полсотни перевалило». А между тем... 1927 год... Всего десять лет Советской власти. «Моя страна — подросток»,— как говорил В. В. Маяковский. Не так давно отгремела гражданская война, ушел в прошлое нэп, но еще встречаются нэпманы. Двадцать седьмой год—год XV съезда ВКП(б), вошедшего в историю как съезд коллективизации. Уйму задач ставило перед людьми строительство новой жизни! Но занятые по горло хозяйственными делами, они не забывали о прекрасном. И вот — в провинциальном южном городе закладывается парк. 1927 год... Четыре года тому назад Советское правительство приняло решение ежегодно проводить в стране «неделю леса» — весной и осенью...

Мелитополь — каким он был тогда? Речка Молочная уже и в то время не решала всех экологических проблем степного города: пыль, жара, безводье... Жизненной необходимостью стало для Мелитополя дерево — извечный враг пустого, безжизненного пространства. На пустыре, к западу от улицы Межевой, заложили мелитопольцы свой парк.

В его закладке принимало участие практически все население города. Мелитопольцы отдавали все свое свободное время, выходные дни. Весь пустырь перекопали вручную. Саженцы доставляли из Старобердянского лесничества (которое тоже когда-то возникло на пустыре, только площадью побольше). Чтобы прижилась дикая акация — старожил парка,— воду доставляли бочками (а нередко носили ведрами), поскольку водопровод тогда только строился...

Сначала парк был совсем маленьким. Даже на шестом году после закладки он занимал не больше семи гектаров. Второй период в жизни парка мелитопольцы связывают с 1933 годом, когда парк начал расти не только территориально. Построили в парке летнюю и детскую площадки, стадион, фонтан, а 2 мая 1937 года в присутствии десятков тысяч горожан была открыта детская железная дорога. Перроны станций (их было две — Пионерская (ныне здание СШ № 10) и Павлика Морозова (южная часть нынешнего стадиона «Спартак») заполнили лучшие люди города, комсомольцы, учащиеся-отличники. Ленточку перерезал старый большевик П. Е. Григорьев. Стальной путь длиной в два километра 700 метров опоясал парк.

Таким его и застала война: зеленым, веселым, благоухающим... Фашисты вырубили больше половины деревьев и кустарников, устроили здесь свое кладбище. Парк погибал. Осенью 1943 года на уцелевших самых высоких деревьях сидели замаскированные снайперы-кукушки. Все проходы к парку заминированы. «Неприступной» линии Вотан уже не существовало. Но немцы еще надеялись удержаться в Мелитополе...

16 октября 1943 года командиру батальона 561-го стрелкового полка И. А. Скорому и командиру 321-го артиллерийского полка капитану М. Д. Шахновичу было приказано выбить фашистов из парка. Завязался ожесточенный бой.

Фашисты яростно и беспрерывно поливали атакующих огнем. Метр за метром наши продвигались вперед. Вот окраина парка, вот уже бойцы достигли кустарника, но неожиданно из-за угла станции детской железной дороги ударил пулемет. Один за другим вызывались добровольцы накрыть огневую точку, но падали ранеными или мертвыми, так и не достигнув цели. И тогда в бой пошел командир: под прикрытием огня И. А. Скорого бросился к пулемету капитан Шахнович. Упал, поднялся, снова упал, и все же, раненный в живот, он достиг цели и заставил фашиста замолчать навсегда. Тотчас поднялась наша пехота, дружное «ура» — и парк имени М. Горького освобожден.

30 октября 1943 года мелитопольцы вместе с воинами-освободителями провели в парке митинг — первый митинг после двух лет фашистской неволи. Начался третий период в жизни парка, период возрождения. Он завершился только 17 февраля 1960 года (что делать — деревья растут медленней домов), когда решением Совета Министров УССР парк культуры и отдыха имени М. Горького был объявлен памятником садово-парковой архитектуры.

...Имея в своем распоряжении эту информацию, идешь по парку и смотришь на все совершенно другими глазами. Вон, вдоль аллеи, тянется неглубокая, густо поросшая травой ложбинка — когда-то по ней проходила детская железная дорога. На толстостволую гледичию смотришь с почтением и чуть ли не с благоговением — ветеран, с нее все начиналось. Помнит она первые субботники, когда закладывался парк, помнит бой 16 октября сорок третьего, помнит митинг спустя полмесяца. А сейчас мимо гледичии проходим мы, которым всего лишь тридцать, и мы ничего этого не видели, но знаем, а потому это дерево сохранило для нас живую память о прошедших днях. Старые деревья — как старые люди... Надо беречь их, если хочешь быть человеком.

В 1927 году парк городу нужен был, как воздух, и поэтому на пустыре сажали только то, в чем была твердая уверенность: будет расти. И росли гледичия, белая акация, ясень, клен; попробовали с дубом — принялся. Медленно, но верно множилась зеленая семья парка. Вскоре появилась софора японская. Не обращайте внимания на заморское происхождение дерева и на замысловатое его название. Сегодня в парке софора — растение довольно распространенное, а ее листья очень похожи на листья акации, с первого взгляда их не сразу различишь.

Разные в парке деревья и по росту и по возрасту, а солнца и воздуха хватает всем: и китайской туе, и среднеазиатской чинаре, и виргинскому можжевельнику, и туркестанскому бересту, и сосне крымской. Всем хватает всего, потому что живут растения в парке под неусыпным наблюдением человека. Стал парк родным домом для иволги, зяблика, скворца, зеленушки, щегла, синицы большой, сороки, соловья... Ну и, конечно же,— для вездесущего воробья.

Вряд ли найдется в нашей стране город, который не имел бы парка. Но немногие из парков могут сравниться с тем, что в центре Мелитополя. Пожалуй, нигде зона зеленой растительности так органически не связана с городом, как здесь. Парк не обособлен, он открыт всегда и каждому, со всех сторон. Можно войти в него с улицы Хмельницкого, с улицы Крупской, с улицы Шмидта. И дальше, выйдя из парка на одну из этих улиц, можно шагать до самой окраины Мелитополя, не расставаясь с деревьями, — они у каждого тротуара, у каждого дома. И непонятно, то ли бегут они стройными рядами к парку, то ли это парк разослал их по всему городу. Зеленеют...

СТОИТ ГОРА ВЫСОКАЯ

Как бы вы ни старались, вам не удастся увидеть в приморской степи никаких других пейзажей:

сколько ни едешь — все среди ровных квадратов полей. Но вот, не доезжая нескольких километров до села Мануйловки, мы вспугнули... бронтозавра. Раньше мне случалось видеть его лишь на картинке в школьном учебнике. А теперь доисторический великан с гребнем острых шипов на спине появился слева от дороги и медленно пошел в глубь степи «Не все, значит, вымерли,— подумал я.— Вот что значит — курортная зона!»

Шофер, местный хлебороб, взглянул в ту сторону и буднично, словно это была кличка колхозной лошади, произнес: «Корсак...»

— Какие там бронтозавры! Здесь зайца раз в году встретишь! — возмутится какой-нибудь читатель. Ну что же, для тех, кому не нравится такой фантастический образ (хотя похоже, честное слово, похоже!), предлагаем стиль документа: геологический памятник республиканского значения «Корсак-Могила» представляет собой гряду из шести каменистых выходов Приазовского кристаллического массива. Общая площадь — 100 гектаров, все находятся на территории колхоза «Аврора».

Экскурсионные автобусы и машины автотуристов, которых бывает здесь видимо-невидимо, летом останавливаются внизу, у подножия. Взойдем же на гору. Наклоняясь вперед, вы будете перебирать взглядом соцветия степных трав, а острый аромат чабреца придаст вам силы. Еще несколько шагов, и вы стоите среди темных, словно покрытых ржавчиной, массивных глыб.

Здесь никогда не бывает полного штиля. И хочется долго-долго смотреть навстречу легкому ветерку в мягкую синюю даль и слушать жаворонков: они отсюда слышнее. Ничто вокруг не заслоняет взора: он не натыкается на препятствие, а тонет в полях, как в небе. Сколько людей за все века поднималось к этим камням и, приставив козырьком ладони, высматривало в беспредельной степи то ли настоящих бронтозавров, то ли свои стада, а чаще — не идет ли враг? В сентябре сорок третьего наша артиллерия ударила по высотам, где засели фашисты, и не один из них нашел себе могилу на Корсак-Могиле.

Сегодняшняя служба геологического памятника — мирная. Выходит на Корсак-Могилу агроном обозревать поля, а когда хлеба дозревают,— на вершине дежурят пожарники. А когда-то она в меру сил послужила развитию отечественной металлургии. Как уже говорилось, скалистые зубцы на гребнях Могилы (или, если хотите, нескольких Могил, объединенных общим названием) — темно-красноватые, словно ржавые. Это признак большого содержания железа.

О том, что Корсак-Могила является железорудным месторождением, было известно еще в XVIII веке. На это, в частности, указывал естествовед и путешественник, академик петербургской Академии наук Петр Симон Паллас. Серьезную разведку начали вести с 1876 года, а в 1893 году бельгийско-русское товарищество «Провиданс» приступило к разработке этого месторождения.

Коренной житель села Мануйловки Георгий Борисович, заставший дело «Провиданса» еще в расцвете, рассказывал:

— Они здесь были до девятьсот одиннадцатого года. Я, мальчишка тогда еще, работал коногоном, затем плотником стал. Там, на Могиле, был целый поселок наемных рабочих. Руду вынимали из карьера, а потом крестьяне грузили ее на свои подводы и везли на станцию Елизаветовку. Платили им по три копейки за пуд. А руду отправляли в Мариуполь, на тамошние заводы, и еще морем куда-то возили. Уже «Провиданс» хотел сюда железную дорогу протянуть, но в девятьсот одиннадцатом дело перешло в руки местных богачей. Сначала Казимир Завадский барышничал этой рудой, а после него — братья Константиновы, купцы из Бердянска. Но, сказать правду, не было у них способностей к этому делу. Так и утихло.

На месте, где была прежняя выработка, вы увидите глубокие впадины с осыпавшимися краями. А неподалеку работает вполне современная бурильная установка. Значит, не «утихло». Еще бы: ведь руда Корсак-Могилы богаче железом, чем днепрорудненская, а запасы ее на глубине до 50 метров определяются сотнями тысяч, а на глубине до 200 метров — миллионами тонн! Значит, не исключено, что со временем Корсак-Могила вновь поступит «на службу» по ведомству Министерства черной металлургии.

О туристах, приезжающих со всех уголков области, чтобы побывать на Корсак-Могиле, мы уже упоминали. А как относятся к ней сами мануйловцы, живущие в долине под горой? Порой ведь приходится наблюдать привычное равнодушие к местным достопримечательностям. У жителей Мануйловки отношение к предмету нашего разговора сложное. С одной стороны, они гордятся всеобщим вниманием, охотно дают объяснения туристам:

— Крутая, говорите? Была еще круче. Это пыльные бури в шестьдесят девятом намели со стороны села много, сгладили склон.

— Почему так называется? «Корсак» — по-татарски значит «лиса». Получается «Лисья гора». Но вообще-то правильнее говорить «Курсак-Могила» — «Живот-гора». Видите: вздымается на равнине, как живот. А лисиц уже не осталось. Суслики одни...

И тут же, как говорил поэт, «с печалью радость обнялась»: начинаются упреки Корсак-Могиле. Суслики с этого плацдарма совершают набеги на соседние поля. А хлеба на них колхозникам и без того труднее выращивать, чем в другом месте. Ведь камней «с большим содержанием железа» на полях вокруг могил очень много. Во время пахоты еще терпимо, а в уборочную, когда ломаются и зубья, и сегменты, не один десяток раз вспомнят комбайнеры Корсак-Могилу...

— Вот мы на ней лес посадим! — грозился один из них.— Знаете ли, у нас ведь дождей почти не бывает. Это тоже ее работа... Камень как накалится на солнце, ну и, конечно, конвекция. Горячий воздух вверх так и идет, тучи раздвигает.

«Ну, это уже легенда»,— скажет читатель. Что ж, возможно. Но так уж издавна ведется, что примечательное место «обрастает» легендами. В горной стране легенды слагали бы о плоском чуде, а у нас, степняков, если гора — так и воспета. «З тої гори високої вітер повіває, сивий голуб-голубочок голубки шукає...»; «За горою за крутою косарі косили...»; «Ой сів пугач на могилі»; «Ідуть дощі на могилі, а в долині сухо...»

И свой рассказ о геологическом памятнике Корсак-Могиле мы назвали строкой из украинской песни.


СОСЕД ДЛЯ ПОЛЯ

Лишь бы прекратился дождь... За этим, таким не по-сентябрьски холодным дождем обязательно должна быть отрада. Пока же, на протяжении многих дней, в ожидании командировки, воображение рисовало до мельчайших подробностей: на лесной опушке — приземистая хижина (обязательно рубленая), с невысоким крыльцом. У крыльца — весь в мыле (обязательно в мыле) конь лесничего. Самому на крыльцо взойти не удастся: лесничий увидит гостя еще из окна и поспешит навстречу. На нем кожаная телогрейка и высокие сапоги. Рыжеватые прокуренные усы. А в кармане — зеленый кисет. Замасленная, в несколько раз сложенная карта отдыхает в летном (еще с войны) планшете на боку...

...Левый кусок поля исчез под лесом, правый сопровождал нас еще несколько сот метров. Потом «Москвич» доверился лесной дороге, сделал по ней два поворота, на третьем, правом, свернул на траву и остановился. Еще правее стояла... Нет, не хижина! Высокий дом под железной крышей. У крыльца вместо традиционной лошадки скучал видавший виды автобус.

Приезжих из окна никто не увидел, потому что никого в домике не было. Мы вошли, осмотрели помещение, которое скорее напоминало контору, нежели приют «охранителей леса», и присели за стол. Мешали лежащие на столе счеты и арифмометр. Мы отложили их в сторону и прикрыли газетой. Но от этого медвежья шкура на стене не появилась, а бело-голубое пятно автобуса в окне не стало меньше. Отворилась дверь, мы увидели Николая Андреевича — помощника лесничего. Ничего от воображаемого портрета. Он высокий, крепкий. На широких плечах — темного цвета пиджак, клетчатая сорочка.

Он положил на стол толстые папки. В них схемы, карты, диаграммы, постановления, списки. В них — биография леса, окружающего «хижину» и нас в ней. Николай Андреевич очень доходчиво, как только мог, переводил мне неслышный рассказ документов. Не только о том, что в папках, рассказывал он.

Когда-то и здесь было «Дикое поле». На протяжении тысячелетий люди уверовали в то, что рождать оно способно только будяки и куриную слепоту. Но встречались отчаянные и бросали в землю зерно. «Дикое поле» упорно придерживалось традиции: в землю зерна падало больше, чем приходилось собирать. Эта обделенная природой земля имела свою тайну. Пытливые открыли ее. В недрах Донбасса они нашли уголь. Родилась дерзкая мысль: если 250 миллионов лет назад здесь шумел лес, то что же мешает вырасти ему сейчас? И они привезли сюда лес. За сотни километров, в маленьких ящиках — желуди. Сколько труда потребовалось, чтобы в балке Лозоватке появились наконец на свет крошечные растения!..

Какую картину мы видим обычно за словом «лес»? Вековые деревья, переплетенные корнями и ветками. Между замшелыми стволами — тропинка, мы идем по ней, и замирает у нас сердце от мысли, что протоптали эту тропинку еще во времена Святослава... Нам приятно, что рядом с березой — куст орешника, сладко от того, что за орешником — куст боярышника. А если встретится на пути бурелом? А если чащи непроходимые, где никогда не ступала нога человека? Тогда нас поведет лесничий, который обязательно должен иметь при себе кожаную телогрейку и прокуренные усы. Неплохо, если бы, увидев нас, он немножко смутился: еще бы, ведь так давно не видел людей этот лес!

И вдруг в нескольких шагах от «дремучей» чащи видим просеку и следы трактора на ней. И везде — коротенькие столбцы, испещренные цифрами, — границы лесных кварталов. Оказывается, все здесь — дело рук человеческих... Но память иногда бывает несправедливой: сохранила в архивах имя бывшего владельца таврических земель, а о человеке, который первым подал идею создания леса неподалеку от Каменных Могил и посадил первый дуб у балки Лозоватки, забыла.

Тот дуб дожил до наших дней. Посадили его больше ста лет тому назад. Дуб укоренился, окреп и послал от себя в наступление на «Дикое поле» другие деревья. Побежали они стройными посадками по Таврии, а рядом несмело зазеленели поля. Спокойно ложилось в землю пшеничное зерно. Шеренги акаций и кленов и от суховеев прикроют, и пыльную бурю придержат. А лес! За ним— как за каменной стеной.

...За окошком «хижины» не унимается дождь. Николай Андреевич давно снял газету со счетов и щелкает костяшками. Клац, клац, клац...

— В 1972 году — 450 гектаров! Так? Да еще в 1972 — 340. Так? Клац, клац, клац...

— Это на двадцать восемь хозяйств. Здесь и колхозы, и совхозы.

Взгляд наш обреченно скользит по костяшкам счетов, и мы уже в который раз думаем о несовместимости бездушных счетов и живой лесной красоты.

Первый лес имел площадь в несколько сот гектаров. Сажали деревья вручную, саженцы и воду возили волами. А когда налетал суховей, чуть ли не распинали зипуны у немощных растений. Это сегодня лес прикрывает пшеницу, а тогда лесу надо было самому выжить.

Ждали люди. Нетерпеливо ждало поле, зеленело вместе с дубами и умирало вместе с ними. Спросите в колхозе «Таврия», какие участки дают наибольшие урожаи,—ответят: «Те, возле которых поле».— «Там лучше земля?» — «Там — лес».

— А вы знаете, почему я стал лесничим? — спросил вдруг Николай Андреевич.

У моего деда вдоль огорода густо росли акации. Мощные, раскидистые. Долго росли, а потом почему-то деду не по душе стали. Мол, какая польза от них? Наоборот — вред. Тянут акации соки из земли, глушат и картофель, и кукурузу. Осенью содрал дед кору с акаций, а за зиму деревья вымерзли. Весной взошла в том огороде кукуруза дружно, да что-то желтой росла, немощной. Должно быть, ветры очень донимали ее. А однажды все оттуда же, с востока, черная буря налетела, наклонила желтые стебли к самой земле. Так они и не смогли подняться. Я плакал тогда, по акациям плакал., Понял и дед, что натворил, а осенью мы с ним вдвоем сажали вдоль огорода молодые акации. Та первая маленькая посадка и определила мое призвание.

Красота лесная... счеты... Слушая рассказ Николая Андреевича о том, как они растили лес на мертвых землях Керченского полуострова, как от малейшего недосмотра могут погибнуть сотни гектаров молодняка, мы уже начинали стыдиться своего романтического чистоплюйства. И вот многокилометровые гоны, которые в наших мыслях были разосланы во все концы от первого дуба, уже не бежали идиллическими тропинками да опушками. Они посадками торопились через поля, формировались в леса, как будто набираясь сил, а потом снова — посадками.

Помощник лесничего сам местный, из Гусарки. А начинал на Керченском полуострове: получил туда назначение после окончания техникума лесной промышленности. Несколько лет спустя вернулся в родные края высококвалифицированным специалистом. Он многого уже не застал здесь. Но слышал от людей и помнит все хорошо, потому что рассказывал нам как участник — страстно.

Итак, еще совсем недавно, в 1949 году, в Куйбышевском лесничестве был один-единственный трактор. Да еще волы, лошади и людские руки. Возможно, что раньше людей было больше. Но и работы не меньше. И тогда, и теперь лес требует ухода. Где проредить, где прочистить, а где единственный выход — санитарная рубка.

Теперь на все лесничество — пятьдесят человек, на все 1714 гектаров. Зато у людей Николая Андреевича — два трактора Т-100, три Т-74, пять — МТЗ. А еще Т-40, четыре автомашины, десять специальных лесопосадочных машин, культиваторы, бензопилы «Дружба». Бело-голубой автобус у крыльца тоже их. А где же взмыленный конь? В хозяйстве осталась только одна лошадь — Зинка. Да и ту собираются сдавать...

А лес растет. Ежегодно на землях Куйбышевского и Пологовского районов его становится больше на двести пятьдесят гектаров. Сюда входят не только «непроходимые чащи». Это и лесопосадки вдоль полей, и зеленая зона вдоль Яров и балок — почти пятьдесят пород деревьев: дуб, сосна, тополь, клен, липа, лесная яблоня, белая и желтая акация, скумпия, ясень, грецкий орех.

Лес работает на сельское хозяйство. Но не только. Посмотрите из самолета (если придется пролетать) на огромное зеленое «пятно» у Куйбышева. Почти две тысячи гектаров. Один из зеленых гектаров, как вы знаете, в состоянии напоить кислородом пять тысяч человек. А 1714? Восемь с половиной миллионов!

Первый в жизни Николая" Андреевича лес дал приют розовым скворцам. Керченский полуостров (да, наверное, и весь Крым) не знал бы их, если бы не лес. А в Каменное урочище, как называют главный массив Куйбышевского леса, возвратились сто видов птиц. Вернулись даже те, которые исчезли много лет тому назад — вальдшнепы, дятлы, утки. И появились новые, о которых в этих краях никогда не слыхали — фазаны.

Итак, стоит ли сокрушаться от того, что домик лесничего сооружен не из дубовых бревен, а из обыденного кирпича? Лучше обойдите его справа, и вы найдете в кустарнике узенькую тропинку. Она приведет к настоящему колодцу с деревянным журавлем. Рядом с колодцем — важный дуб. Его посадили вручную, давно... Но разве он хоть чем-нибудь отличается от тех, которые воткнула в землю лесопосадочная машина?

Вот мы с вами и побывали если не во всех, то, по крайней мере, в наиболее интересных заповедных уголках Запорожья. И везде мы видели, как отзывчива природа на добрые дела людей, охраняющих и приумножающих ее богатства, и как оборачивается против человека любой ущерб, нанесенный им природе.

/p



Обновлен 03 ноя 2013. Создан 26 окт 2010



  Комментарии       
Всего 5, последний 1 год назад
bagsnob 10 мар 2012 ответить
Константин Иванович Сушко - честь, совесть и гордость нашего города.
Запорожцы, сохраните Хортицу - это дар природы! Будьте достойны этого дара...
   
Анатолий Лёвин 23 фев 2016 ответить
Вор он. И бесстыжий
Ирина 16 авг 2012 ответить
Первый раз отдыхала в Алтагире- ожидала моря ,волн, но увидела лиман Молочный и влюбилась:в уникальность природы, ландшафт, в шепот воды лимана, в миражи.Прочитав заметки автора утвердилась с мыслью, что чудо всегда рядом.Больно до слез, что не все ценят эту красоту.Спасибо тем, кому не безразлична эта Божья красота.кто ее бережет.
tatro_2006 15 апр 2015 ответить
Как интересно написано!!!! Спасибо авторам за прекрасный очерк!
Анатолий Лёвин 23 фев 2016 ответить
Спасибо Костя, за сохранение авторства. Переписал мою курсовую по инвентаризации животного мира за 4-й курс (с отчётом в заповедник) и сослался на краеведа во множественном числе. Кстати, сам отчёт исчез из архивов заповедника...
Имя или Email


При указании email на него будут отправляться ответы
Как имя будет использована первая часть email до @
Сам email нигде не отображается!
Зарегистрируйтесь, чтобы писать под своим ником
Модернизация России 
 Телеканал Просвещение Голос СевастополяГолос Севастополя Flag Counter