Ленинское - от времен изначальных ...

Кащей – Германарих?

Речь идет о тех временах, когда и сказки, и былина были вполне историческими преданиями и когда даже сомнение в истинности их у слушателей не могло возникнуть . . .



 

   Виктор Болдак 

   Кащей – Германарих? 

  Петрозаводск
  2007 

  Аннотация 

Работа посвящена исследованию весьма малоизученного периода истории восточных славян – II-V вв. н.э. Письменные источники содержат очень мало сведений об этом времени, поэтому сделана попытка использовать в качестве источников фольклорные памятники восточнославянских и частично германских народов. Первая глава посвящена обоснованию предположения автора, что прототипом Кащея (Кощея) Бессмертного – персонажа восточнославянских сказок и былин – является вождь остроготов IV в. Германарих. Во второй главе эти фольклорные памятники (а также некоторые памятники германского эпоса) используются при сопоставлении с письменными источниками и данными, полученными в результате археологических раскопок для восстановления широкой картины общества и культуры народов, живших в первые века нашей эры на территории нынешней Украины.

Приложением к данной работе является самостоятельное исследование «Об историческом прототипе образа Хильдебранда». В нем рассматривается возможность наличия исторического прототипа у героя средневерхненемецкого эпоса Хильдебранда. Обосновывается мнение о том, что прототипом Хильдебранда был вождь остроготов IV века Германарих (Эрменрих), хотя и подвергшийся впоследствии значительной идеализации. Рассматривается механизм формирования от образа одного исторического деятеля разных эпических героев: отрицательных – например, эддического Ёрмунрекка и положительного – Хильдебранда.
Annotation

The paper is devoted the investigation of the obscure period of the East Slavonic history, i. e. 2-5 centures AC. Since the time is very little illuminated by writen sources the author tries to use for the historical investigation the information that can be obtained from East Slavonic (and partly Germanic) folklore. The first chapter is devoted the substantiation of the author’s conjecture about the historical prototype of Kaschei (Koschei) Immortal (the East Slavonic folklore character). It is supposed his prototype is Germanarich the chieftain of ostrogoths. In the second chapter the author attempts to reconstruct the full picture of that time by means of the comparision of different sources – writen, arhaeological and folklore.

The paper has appendix «On the historical prototipe of the character of Hildbrand”.The article deals with the question of the existense of the historical prototipe of Hildbrand. The author believes the medieval High German epic character has Hermanarich the chieftain of ostrogoths (4-th century A.C.) as his prototipe, though the latter was very much idealized afterwads. Here is considered how the same person could serve as prototype both negative (Eormenric etc.) and positive (Hildbrand) characters.
УДК 398
ББК 82.3(2РОС=РУС)+
63.3(2)2


Б79 Болдак, Виктор Казимирович. Кащей – Германарих?: проблемы реконструкции исторических событий восточных славян II-V вв. / В.К.Болдак. – Петрозаводск: [б.и.], 2007 (Петрозаводск: Копицентр). – 76 с.: ил. – Библиогр. в конце кн.

 
Предисловие-рецензия 

В небольшой работе В.К.Болдака использован огромный корпус источников: научной литературы, фольклорных произведений, исторических документов, что, несомненно, свидетельствует об основательности предпринятой попытки реконструкции исторических событий начала нашей эры в Северном Причерноморье и Приднестровье.

Совершенно неожиданное, смелое утверждение, что наш русский Кощей Бессмертный, оказывается, может иметь свой конкретный исторический прототип после внимательного прочтения работы и анализа использованной научной литературы не представляется чем-то совершенно невероятным. Кажутся весьма интересными, хотя и небесспорными, этимологические комментарии автора имени Кощей. Поэтому в последней части работы имя Кощей, относящееся к историческому лицу, не воспринимается как нечто чужеродное для научного текста.

Рецензируемая работа может быть использована в качестве учебного пособия в вузовских курсах: «История славян», «Славяноведение», «Русский фольклор и история фольклористики», «История зарубежного фольклора». Одним из важнейших достоинств работы следует назвать то, что логика изложения, разнообразная аргументация, строгий научный аппарат не вызывают возражений.

Рецензируемое сочинение представляет большой интерес для учителей, преподавателей вузов, студентов и всех интересующихся историей и филологией.

Кандидат филологических наук
доцент кафедры лингвистики
Международного Славянского
Института Н.В.Тищенко



Введение

События первых веков нашей эры в восточнославянской истории практически остаются неисследованными. Известно, что в III-IV веках славяне и готы соседствовали на территории современной Украины, но сказать что-либо более конкретное историки затрудняются. Причиной этому служит крайняя скудость источников сведений об этих народах. Про причерноморских готов из древних авторов писали только Аммиан Марцеллин [1993: 491-496] и Иордан [1997: 83-86, 107-108], некоторые другие авторы только повторяли их сообщения [Буданова Готы 1999: 151]. К сожалению, первый из упомянутых авторов ограничился кратким сообщением о нападении гуннов на готов, рассказ же второго, хотя и несколько более пространен, но небезосновательно подвергается критике историков. В самом деле, Иордан, в отличие от Аммиана Марцеллина, не был современником событий, а писал свою работу два века спустя на основании готских преданий (а также сочинений античных историков). Кроме того, очевидна тенденциозность труда Иордана – следствие того, что автор работал при дворе готских королей и сознательно (но, может быть, и не осознавая этого) весьма сильно преувеличивал подвиги этих королей и их предков. Н.Вагнер писал: «Как представитель рода Амалов он [Иордан – В.Б.] писал историю в пользу готов именно потому, что считал себя готом» [Буданова О трансформации 1999: 20]. «Он [Р.Хахман – В.Б.] показал многослойность "Гетики", наличие в ней штампов, противоречий и несоответствий, предвзятость и тенденциозность Иордана» [там же: 25]. На этом основании, например, В.Н.Лавров [1999: 170-176] считает сомнительными даже такие утверждения Иордана, как происхождение готов из Скандинавии и их поселение у Мэотиды (Азовского моря). Следствием такой скудости и малодостоверности письменных источников явился огромный разброс мнений историков об остроготах Причерноморья – от утверждений о существовании в IV веке огромной и высокоразвитой «империи Германариха» до сомнений, существовало ли вообще такое племенное объединение (о различных версиях см. [Буданова Готы 1999: 151]).

Культурная история восточных славян того периода известна несколько лучше по данным археологии. Но и тут все не так просто – существовавшая в это время выразительная Черняховская культура (культура полей погребения) связывается со славянами, но имеются разные мнения на этот счет (см. П.Н.Третьяков [1982: 9-28], об этом далее); «готская гипотеза» см. [Буданова О трансформации 1999: 17]; Б.А.Рыбаков [2000: 25-27] и В.В.Седов [2002: 162-167] о принадлежности черняховцев к славянам, хотя и с включением многих иноэтнических элементов). В отношении же изученности событий их политической истории славянам повезло гораздо меньше, чем даже их соседям готам. Письменные источники о славянах Приднепровья и Приднестровья фактически молчат, за исключением нескольких очень кратких и также часто неоднозначно трактуемых сообщений упомянутого Иордана. Это привело к тому, что события политической (в отличие от культурной) истории восточных славян данного периода или не исследуются вообще, или толкуются еще более произвольно, чем судьбы упоминавшейся «державы Германариха». Уже отмечалось, что и данные археологии сами по себе могут быть истолкованы более, чем неоднозначно. П.Н.Третьяков [1982: 24] пишет: «Становится все более очевидным, что воссоздание картины убедительных генетических связей далекого прошлого на основании археологических данных возможно лишь в результате такой мобилизации фактического материала, которая, не оставляя «белых пятен» на археологической карте, позволила бы проследить развитие культуры буквально из поколения в поколение. Лишь при этих условиях можно избежать скороспелых субъективных суждений, которыми так грешила до сих пор археология». Можно заметить, что даже при наличии абсолютно всех указанных данным автором благоприятных факторов получится «картина убедительных генетических связей» культуры народа, события же его политической истории все же останутся в тени.

Между тем, сама множественность этих суждений, многочисленность малодоказуемых гипотез (и о готах, и о славянах) говорит о большой значимости этой исторической темы – о первых веках славянской истории, о причинах и движущих силах перехода восточных славян в V веке от спокойной и обеспеченной жизни, которая характеризует черняховскую археологическую культуру, к судьбе, полной опасностей и лишений во времена Великого расселения славян.

Является ли это неразрешимой задачей? Значит ли упомянутая малочисленность источников, что исследователи этого вопроса и дальше вынуждены будут ходить по замкнутому кругу выдвижения равно малообоснованных версий и контрверсий далеких событий? Выход из тупика возможен: это использование, помимо упоминавшихся письменных источников, помимо данных археологии, третьей группы источников – фольклора славянских и отчасти западноевропейских народов, тех сюжетов, формирование которых восходит к описываемому времени. Однако, в отношении данного времени и данных народов такая работа проводилась в весьма незначительной степени. В.В.Седов [1979: 38] пишет: «К сожалению, этнографы и фольклористы до сих пор сделали очень немного для разрешения вопросов этногенеза славян. Между тем, и материалы этнографии, и фольклористика могут оказать существенную помощь в изучении ранних этапов славянской истории». За годы, прошедшие с тех пор, как были сказаны эти слова, мало что изменилось в этом отношении.

Какие фольклорные сюжеты могут восходить к событиям, происходившим в Причерноморье во II-V вв.н.э. и, следовательно, (при сопоставлении с другими источниками) могут помочь в реконструкции этих событий? С западноевропейским фольклором несколько проще: там есть эпические персонажи (Эрманерих и др.), с именами, сходными с именем «короля» остроготов Германариха (Эрменриха), которого упоминают Иордан и Аммиан Марцеллин. Использование этих сюжетов в реконструкции истории остроготов вполне логично и уже проводилось зарубежными исследователями [Буданова Готы 1999: 162]. C использованием в качестве источника русского фольклора гораздо хуже – никаких имен, которые можно связать с именами, упоминаемыми древними авторами, в фольклоре не сохранилось. В связи с этим исследователи из всех русских источников для изучения этого периода использовали только [там же: 163] известное место из «Слова о полку Игореве» о «готских девах, звенящих русским золотом» [1974: 42-43]. Однако, такая плохая сохранность имен в восточнославянском фольклоре совершенно объяснима: «Гетику», хотя и на испорченной латыни, писал гот Иордан, используя для этой своей задачи те героические песни германцев, которые (хотя и в значительно изменившемся виде) были записаны фольклористами века спустя. Аммиан Марцеллин также писал упоминавшееся место своей «Римской истории», очевидно, со слов готов. Таким образом, языковой барьер между германцами и славянами привел к тому, что одна и та же коллизия стала отражаться по-разному в фольклоре разных народов и, вполне естественно – одни и те же прототипы могли быть у персонажей с разными именами.

Рассмотрев различные формы восточнославянского фольклора, автор данного исследования выдвинул гипотезу, о том что к описываемому времени восходят волшебные сказки и былины о Кащее (Кащее Бессмертном); более того, упоминаемый в письменных источниках вождь остроготов Германарих и послужил прототипом для этого персонажа. Следует сразу оговориться, что в литературе используются два варианта написания этого имени – Кащей и Кощей (в фольклоре разнообразие имен еще больше), в дальнейшем авторском тексте (исключая цитаты) будет использоваться форма Кащей (по примеру В.И.Даля и др.), хотя это не представляется автору принципиальным.

Исследователи русского фольклора, как правило, вообще не ставили своей задачей поиск исторических прототипов упомянутых сюжетов (например, Н.В.Новиков [1974], В.Я.Пропп [2000; 1999; 2001; 2002], Р.Г.Назиров [1989], А.С.Куликова [2003] и т.д., о некоторых из этих работ будет сказано далее). С.А.Азбелев, крайне неудачно, на взгляд автора, попытался найти прототип сюжета былины «Иван Годинович» (Кащей там главный антигерой) в «победе под Черниговом в IX-X вв. над печенегами…» [Былины 1984 прим.: 390]. Б.А.Рыбаков, во многих случаях делавший попытки найти исторические прототипы как волшебных сказок, так и былин (например, [2002: 569-576]; [1963]), именно для данных сюжетов, для данного героя – Кащея – реальных прототипов не видит и выводит эти сюжеты из мифологических представлений славян [1963: 44-47]; [2001: 300-314]. Следует отметить работу А.Н.Зорина [1986]. Исследователь полагает, что прототипом Кащея являлся славянский языческий князь-жрец, первоначально всего лишь – хранитель храмового имущества. Отсюда его имя – кошь-чей – «казначей», частый титул «Царь Кащей», а такие мифологические элементы в сказках, как дерево, яйцо, утка, связаны со жреческими функциями, в то время как сундук, заяц – это символы богатства. О несостоятельности этой версии будет сказано далее. В связи с этим – неочевидностью версии о возведении сказок и былин о Кащее к изучаемому периоду – целесообразно разделить исследование на две главы. В первой будет обосновываться происхождение упомянутых сюжетов русского фольклора от реальных событий IV века, а вторая будет посвящена практической реализации задачи реконструкции событий при помощи сопоставления всех источников: письменных, археологических, фольклорных.
Глава I. Кащей и Германарих – сходство или связь?

В русском фольклоре существует четыре основных источника об интересующем нас персонаже:
Сказка о смерти Кащея в яйце (условно назовем ее «первой»).
Сказка о смерти Кащея от коня (назовем ее «второй»).
Былина об Иване Годиновиче.
Вариант былины о Казарине с сюжетом о Кащее-пирате (см. оговорку ниже).


Будут также использоваться «Слово о полку Игореве» и западноевропейский фольклор.

Скептики могут сказать, что при огромном разнообразии русского народного литературного творчества можно при желании выискать факты, доказывающие всё, что угодно. Однако, в данной главе будут использоваться, главным образом, не особые варианты сказок и былины, а их общая концепция (поэтому и работа велась, в основном, не с первоисточниками, а с обобщающими работами фольклористов – [Новиков 1974], [Пропп 1999], [Пропп 2000], [Пропп 2001], [Рыбаков 2001]). Если же иногда для доказательства и используются особые варианты основного сюжета, то только те, в которых данный поворот событий, очевидно, не вписывается ни в ходячий фольклорный сюжет, ни в типичную мифологическую обработку. Но, разумеется, вдвойне доказательными надо признать те элементы, которые одновременно и типичны (то есть, свободны от последствий индивидуальной фантазии народного автора), и «нелогичны» (то есть не могут быть выведены из законов генезиса фольклора и мифологии).

Основным источником для сопоставления с данными фольклора будут две цитаты из «Гетики» Иордана, которые по причине их прискорбной лаконичности можно привести почти полностью:

«После того, как король готов Геберих отошел от дел человеческих, через некоторое время наследовал королевство Германарих, благороднейший из Амалов, который покорил много весьма воинственных северных племен и заставил их повиноваться своим законам. Немало древних писателей сравнивали его по достоинству с Александром Великим. Покорил же он племена: гольтескифов, тиудов, инаунксов, васинабронков, меренс, морденс, имнискаров, рогов, тадзанс, атаул, навего, бубегенов, колдов.

Славный подчинением столь многих [племен], он не потерпел, чтобы предводительствуемое Аларихом племя герулов, в большей части перебитое, не подчинилось – в остальной своей части –его власти.

По сообщению историка Аблавия, вышеуказанное племя жило близ Мэотидского болота, в топких местах, которое греки называют «ele», и потому и именовалось элурами.

Племя это очень подвижно и – еще более – необыкновенно высокомерно. Не было тогда ни одного [другого] племени, которое не подбирало бы из них легковооруженных воинов. Хотя быстрота их часто позволяла им ускользать в сражении от иных противников, однако и она уступила твердости и размеренности готов: по воле судьбы они [элуры] также, наряду с остальными племенами, покорились королю гетов Германариху.

После поражения герулов Германарих двинул войско против венетов, которые, хотя и были достойны презрения из-за [слабости их] оружия, были, однако, могущественны благодаря своей многочисленности и пробовали сначала сопротивляться. Но ничего не стоит великое число негодных для войны, особенно в том случае, когда и бог попускает и множество вооруженных подступает. Эти [венеты], как мы уже рассказывали в начале нашего изложения, – именно при перечислении племен, – происходят из одного корня и ныне известны под тремя именами: венетов, антов, склавенов. Хотя теперь, по грехам нашим, они свирепствуют повсеместно, но тогда все они подчинились власти Германариха.

Умом своим и доблестью он подчинил себе также племя эстов, которые населяют отдаленнейшее побережье Германского океана. Он властвовал, таким образом, над всеми племенами Скифии и Германии, как над собственностью.

Спустя немного времени, как передает Орозий, взъярилось на готов племя гуннов, самое страшное из всех своей дикостью. Из древних преданий мы узнаем, как они произошли… [следует легенда о происхождении гуннов – В.Б.].

Вот эти-то гунны, созданные от такого корня, и подступили к границам готов. Этот свирепый род, как сообщает историк Приск, расселившись на дальнем берегу Мэотидского озера, не знал никакого другого дела, кроме охоты, если не считать того, что он, увеличившись до размеров племени, стал тревожить покой соседних племен коварством и грабежами.

Охотники из этого племени, выискивая однажды, как обычно, дичь на берегу внутренней Мэотиды, заметили, что вдруг перед ними появился олень, вошел в озеро и, то ступая вперед, то приостанавливаясь, представлялся указующим путь. Последовав за ним, охотники пешим ходом перешли Мэотидское озеро, которое [до тех пор] считали непереходимым, как море. Лишь только перед ними, ничего не ведающими, показалась скифская земля, олень исчез. Я полагаю, что сделали это, из-за ненависти к скифам, те самые духи, от которых гунны ведут свое происхождение.

Вовсе не зная, что, кроме Мэотиды, существует еще другой мир, и приведенные в восхищение скифской землей, они, будучи догадливыми, решили, что путь этот, никогда ранее неведомый, показан им божественным [соизволением]. Они возвращаются к своим, сообщают им о случившемся, расхваливают Скифию и убеждают все племя отправиться туда по пути, который они узнали, следуя указанию оленя.

Всех скифов, забранных еще при вступлении, они принесли в жертву победе, а остальных, покоренных, подчинили себе. Лишь только они перешли громадное озеро, то – подобные некоему урагану племен – захватили там алпидзуров, алцилдзуров, итимаров, тункарсов и боисков, сидевших на побережье этой самой Скифии. Аланов, хотя и равных им в бою, но отличных от них [общей] человечностью, образом жизни и наружным видом, ои также подчинили себе, обессилив частыми стычками. Может быть, они побеждали их не столько войной, сколько внушая величайший ужас своим страшным видом; они обращали их [аланов] в бегство, потому что их [гуннов] образ пугал своей чернотой, походя не на лицо, а, если можно так сказать, на безобразный комок с дырами вместо глаз. Их свирепая наружность выдает жестокость их духа: они зверствуют даже над потомством своим с первого дня рождения. Детям мужского пола они рассекают щеки железом, чтобы, раньше чем воспринять питание молоком, попробовали они испытание раной. Поэтому они стареют безбородыми, а в юношестве лишены красоты, так как лицо, изборожденное железом, из-за рубцов теряет своевременное украшение волосами.

Ростом они невелики, но быстры проворством своих движений и чрезвычайно склонны к верховой езде; они широки в плечах, ловки в стрельбе из лука и всегда горделиво выпрямлены благодаря крепости шеи. При человеческом обличье живут они в звериной дикости.

Когда геты увидели этот воинствующий род – преследователя множества племен, они испугались и стали рассуждать со своим королем, как бы уйти от такого врага. Германарих, король готов, хотя, как мы сообщили выше, и был победителем многих племен, призадумался, однако, с приходом гуннов.

Вероломному же племени росомонов, которое в те времена служило ему в числе других племен, подвернулся тут случай повредить ему. Одну женщину из вышеназванного племени [росомонов], по имени Сунильду, за изменнический уход [от короля], ее мужа, король [Германарих], движимый гневом, приказал разорвать на части, привязав ее к диким коням и пустив их вскачь. Братья же ее, Сар и Аммий, мстя за смерть сестры, поразили его в бок мечом. Мучимый этой раной, король влачил жизнь больного. Узнав о несчастном его недуге, Баламбер, король гуннов, двинулся войной на ту часть [готов, которую составляли] остроготы; от них везеготы, следуя какому-то своему намерению, уже отделились. Между тем Германарих, престарелый и одряхлевший, страдал от раны и, не перенеся гуннских набегов, скончался на сто десятом году жизни. Смерть его дала гуннам возможность осилить тех готов, которые, как мы говорили, сидели на восточной стороне и назывались остроготами.

Везеготы же, т.е. другие их сотоварищи, обитавшие в западной области, напуганные страхом своих родичей, колебались, на что им решиться в отношении племени гуннов; они долго размышляли и наконец, по общему согласию, направили послов в Романию к императору Валенту, брату императора Валентиниана старшего, с тем чтобы подчиниться его законам и жить под его владычеством…» [Иордан 1997: 83-86].

«Про них [остроготов – В.Б.] известно, что по смерти короля их Германариха они, отделенные от везеготов и подчиненные власти гуннов, остались в той же стране, причем Амал Винитарий удержал все знаки своего господствования. Подражая доблести деда своего Вультульфа, он, хотя и был ниже Германариха по счастью и удачам, с горечью переносил подчинение гуннам. Понемногу освобождаясь из-под их власти и пробуя проявить свою силу, он двинул войско в пределы антов и, когда вступил туда, в первом сражении был побежден, но в дальнейшем стал действовать решительнее и распял короля их Божа с сыновьями его и с семьюдесятью старейшинами для устрашения, чтобы трупы распятых удвоили страх покоренных. Но с такой свободой повелевал он едва в течение одного года: [этого положения] не потерпел Баламбер, король гуннов; он призвал к себе Гезимунда, сына великого Гуннимунда, который, помня о своей клятве и верности, подчинялся гуннам со значительной частью готов, и, возобновив с ним союз, повел войско на Винитария. Долго они бились; в первом и во втором сражениях победил Винитарий. Едва ли кто в силах припомнить побоище, подобное тому, которое устроил Винитарий в войске гуннов! Но в третьем сражении, когда оба [противника] приблизились один к другому, Баламбер, подкравшись к реке Эрак, пустил стрелу и, ранив Винитария в голову, убил его; затем он взял себе в жены племянницу его Вадамерку и с тех пор властвовал в мире над всем покоренным племенем готов, но однако так, что готским племенем всегда управлял его собственный царек, хотя и [соответственно] решению гуннов» [там же, с. 107-108].
О времени и месте

Прежде чем начинать рассматривать конкретные фольклорные сюжеты, следует попытаться «привязать» эти сюжеты к определенному месту и времени. Академик Б.А.Рыбаков отмечает необычность того факта, что Кащей фигурирует и в волшебных сказках, и в былине: «исключением является...», [2001: 309], замечая, что у этих жанров разные герои, но дальше эту мысль не продолжает. Нельзя ли с помощью этого факта определить время формирование сюжета? Б.А.Рыбаков относит формирование сюжетов волшебных сказок к различным периодам. Самые поздние из сказок «О Бабе Яге» и «О девичьем царстве» он относит к сарматскому периоду III в. до н.э. - III в.н.э. Первую – на начало этого периода (зарубинская культура - отступление славян в леса), вторую - на обратный процесс (II-Ш века, Черняховская культура) [2002: 569-576]. Итак, к III веку н.э. восходит самый поздний из датированных сюжетов волшебных сказок.

Былины гораздо более позднего происхождения, но наиболее древние из них, вероятно, восходят к догосударственному периоду. В.Я.Пропп [2001: 145-152] полагает, что былины, в частности, о Святогоре и Иване Годиновиче сформировались до образования древнерусского государства. Он же [1999: 70] пишет, что былина о Волхе сложилась, как целое задолго до образования древнерусского государства, то есть и Волх не моложе VIII века. З.И.Власова [2001: 175] отмечает: «Наиболее древней по своим истокам, позднее перенесенной в эпическое время Владимира, считается былина про Ивана Годиновича». И далее: «Это один из немногих эпических текстов, сохраненных в первозданной простоте и цельности» [там же: 177]. Б.А.Рыбаков резко возражает в своем труде [1963] против попыток датировать формирование былинных сюжетов долетописным периодом [там же: 43-44]; он полагает, что почти все они восходят к концу X века и даже позже за исключением только «двух-трех сюжетов», относящихся к IX - первой половине X вв., но в этой же своей работе [там же: 17-18] исследователь пишет: «Целый ряд сходных элементов с рассказом Иордана обнаруживает русская былина о Даниле Ловчанине». Это как раз тот «рассказ Иордана» о событиях IV века, о котором много будет сказано ниже. И далее: «Былина о Даниле Ловчанине и двух богатырях-братьях не является рассказом о нападении на Германариха двух братьев-росомонов; она не сохранила ни одного из имен, приводимых Иорданом или Саксоном Грамматиком, но вполне возможно, что она является позднейшей переработкой каких-то славянских эпических сказаний, сложившихся параллельно германским». Надо заметить, что, если рассматривать сюжет с позиции поиска его исторического прототипа, то не имеет значения, когда появилась та или иная художественная форма его передачи; подобное признание автора сильно подмывает его решительное заявление в той же книге двадцатью пятью страницами позднее.

Таким образом, сказки о Кащее сформировались после первых веков нашей эры, а былина об Иване Годиновиче - раньше всех былин и намного раньше VIII в. н.э. Поэтому вполне допустимо предположить, что именно в рассматриваемый период IV в. произошли события, позднее послужившие прототипом как самых поздних волшебных сказок, так и самой ранней былины.

Можно заметить, что, хотя специалисты по мифологии привыкли считать Кащея очень древним персонажем («Аид» и т.д.), но оснований к этому фактически нет. Самые древние мифологические персонажи, восходящие ко временам индоевропейской общности, должны быть известны также и в фольклоре других индоевропейских народов, а персонажи и сюжеты, сформировавшиеся во времена славянского единства, должны прослеживаться и у западных, а также южных славян. Но если ни имя Кащея, ни основные его «подвиги» неизвестны не только балтам и кельтам, но даже чехам и сербам [Новиков 1974: 217], то как можно говорить о его древности?

Надо уточнить, что Дж.Фрэзер [2006: 697-709], описывая, как в фольклоре разных народов отражается представление о душе, находящейся вне тела и приводя 41 пример таких фольклорных сюжетов (из них, действительно, следует, что люди допускали существование души вне тела повсеместно – от Тропической Африки до Америки), в числе их приводит 12 примеров сюжетов, аналогичных одному из деяний Кащея («бездушный» злодей держит в неволе женщину). Вероятно, это и послужило основанием В.Я.Проппу ([2000: 249], см. ниже) говорить о смерти Кащея в яйце как о распространенном сюжете «внешней души» – «bush soul». Однако, рассмотрение приведенных Дж.Фрэзером примеров позволяет сделать другой вывод. В отличие от общего числа из упоминаемых 41 сюжета, 12 сюжетов с героем, похожим на Кащея, не встречаются по всему миру, а располагаются географически довольно компактно. Это 2 индийских, 2 арабских, 1 русский (Кащей), 1 немецкий, 2 скандинавских, 4 кельтских (из них 1 ирландский, 1 шотландский, 1 бретонский). Все это – индоевропейские народы, исключением являются только две арабские сказки из «Тысячи и одной ночи», но и то об одной из них Дж.Фрэзер говорит, что она романского происхождения, а вторая также могла быть позаимствована арабами, как и многие из них, у какого-либо из индоевропейских народов. Но из этого никак не следует вывод о древнем индоевропейском происхождении сюжета. Довольно много известно о древних греческих, италийских, хетских преданиях, но там ничего похожего не обнаруживается. Сюжет о злодее, хранящем свою душу (смерть) в безопасном месте и держащем в плену похищенную красавицу (в одном варианте это его дочь) локализуется в современном фольклоре Европы, а три варианта (один арабский неизвестного происхождения и два индийских) представляют исключения. Более того, в обоих индийских вариантах, пересказанных Дж.Фрэзером, есть такая деталь: убийца злодея, получив, наконец, в руки животное, в котором находится смерть врага, сначала отрывает этому животному руки и ноги (и также эти конечности отваливаются у злодея), а потом отрывает животному голову - с ожидаемым результатом. В европейском фольклоре о некоем «колдуне», держащем красавицу взаперти, этих мотивов нет, но зато (см. ниже) и в «Старшей», и в «Младшей Эдде» именно так пытаются убить Ёрмунрекка – рубят ему руки и ноги. В силу всех этих факторов (отсутствия этого сюжета в древних фольклорных источниках, сосредоточения его, в основном, в Европе, массового проникновения европейских по происхождению сюжетов в арабские сказки, сходства обоих индийских вариантов со скандинавским преданием, четко связывающим злодея, у которого отрубают конечности, с именем, похожим на имя Германариха) можно сделать вывод о том, что все эти 9 европейских сюжетов появились уже после коллизий IV века, связанных с жизнью и смертью исторического Германариха, и прототипом для них послужили именно эти коллизии. Арабы заимствовали этот сюжет в Европе, а индийцы – от арабов. Таким образом, оснований сомневаться в происхождении фольклора о Кащее от конкретного исторического прототипа эта глава из сочинения Дж.Фрэзера не дает.
Ёрмунрекк, Хильдебранд, Эрманерих и Эорменрик

Начать рассмотрение фольклорных источников целесообразнее все-таки с западноевропейских сюжетов в связи с тем, что там лучше сохранилось имя антигероя. Это – германский эпос, о котором дают представление исландская «Старшая Эдда» [Западноевропейский эпос 1977: 152-239] и верхнегерманская «Песнь о нибелунгах» [там же: 240-495].

В «Старшей Эдде»: «Речи Хамдира. В этой песни, имеющей весьма существенные пропуски, рассказывается о гибели Ёрмунрекка (Эрманариха), короля готской державы на берегу Черного моря в конце IV века...» [там же, прим. Рыковой: 740]. Действительно, финал «Старшей Эдды» прямо соотносится с интересующими нас событиями [там же: 234-239]. Сванхильд, дочь эпических героев Сигурда (к тому времени уже погибшего) и Гудрун, выдана замуж за Ёрмунрекка Могучего. Последний, за связь со своим сыном Рандвером (по совету зловредного «советника Бикки»), приказал растоптать ее конями, а Рандвера повесить. Ее мать Гудрун подстрекает своих сыновей Хамдира и Сёрли отомстить за сестру. Братья отправляются в путь «на гуннских конях» (по дороге убивают своего сводного брата Эрпа – сына Атли (Аттилы)). «Сказали тогда / Ёрмунрекку, / что стража увидела / воинов в шлемах: / “Обороняйтесь! / Приехали сильные, – / под копытами конскими / погибла сестра их!”... Шум поднялся, / падали чаши, / ступали герои / по крови готов./ Вымолвил Хамдир, / духом отважный: / “Ждал ты нас, Ёрмунрекк, / видеть желал нас, / братьев принять / в высоких палатах: / вот ноги твои / и руки твои, / Ёрмунрекк, брошены / в жаркий огонь!” / Рычаньем ответил / богами рожденный, / конунг в кольчуге, / как ярый медведь: / “Бросайте в них камни, / ни копья, ни лезвия / их не разят – / отпрысков Йонакра!” / [Сёрли сказал:] / “... Ты, Хамдир, смел, / да смышленным ты не был – / обездолены те, / в ком ума не хватает!” / [Хамдир сказал:] “Голова бы скатилась, / будь Эрп в живых, / смелый наш брат, / нами убитый, / воинственный муж...” ...Сёрли погиб / у торцовой стены, / у задней стены / был Хамдир сражен».

В «Младшей Эдде» [2005: 77-78] события изложены почти так же (только там братья ночью нападают на спящего Ёрмунрекка), но несколько яснее некоторые детали, непонятные в предыдущем источнике из-за пропусков. Так, подтверждается, что «конунгу» были нанесены тяжелые, но несмертельные раны. Неуязвимость братьев от обычного оружия (их забросали камнями) объясняется их крепкими доспехами. Здесь подчеркивается старость Ёрмунрекка; по этой причине Рандвер, везущий ему невесту, предпочитает забрать ее себе с согласия последней. Зловредный Бикки здесь назван «ярлом».

Сходство с эпизодом, переданным Иорданом [1997: 86] – разительное. Личные имена: Ёрмунрекк – Германарих, Хамдир – Аммий, Сёрли – Сар, Сванхильд (Лебедь) – Сунильда. Различия в произношении не более, чем у «Эдды» с южногерманским эпосом (Сигурд – Зигфрид, Хёгни – Хаген и т.д.). К XIII веку, когда был записан дошедший до нас текст «Эдды», на первоначальный сюжет явно наслоились дополнительные мотивы: родственные связи с основными героями и пр. Но деталь, что братьев убили не оружием, а забросали камнями, вполне возможно, историческая: казнь побиванием камнями явно могла иметь место.

В «Песни о нибелунгах» интересующий нас сюжет прослеживается гораздо слабее. «Дитрих Бернский – исторический остготский король Теодорих Великий (471-526), один из любимых героев германских эпических сказаний, в которых, впрочем, судьба его отражается весьма фантастично с точки зрения исторической действительности» [Западноевропейский эпос 1977 прим. Рыковой: 743]. В последних главах («авентюрах») «Песни...» действует Хильдебранд – воспитатель (то есть как бы «предок») Дитриха, и в нем можно разглядеть черты Германариха-Кащея. «Старый Хильдебранд» ввязывается в сражение с бургундами, которые гибнут все, кроме короля Гунтера и его вассала – богатыря Хагена. В бою также гибнут все бернцы (готы), а Хильдебранд ранен Хагеном и вынужден бежать. Дитрих сам выходит на бой, ранит и пленяет Гунтера и Хагена, а потом выдает их королеве Кримхильде, жене Этцеля (Аттилы), под ее обязательство сохранить пленным жизнь. Кримхильда нарушает свое слово и убивает обоих в отместку за своего первого мужа Зигфрида. За это Хильдебранд ее убивает (поистине, достаточный повод для вассала, чтобы убить свою королеву!) [там же: 483-495]. Как легко заметить, события переставлены местами, и коллизия мало похожа на ту, что описана у Иордана и в «Старшей Эдде», однако, и здесь «Хильдебранд» убивает «королеву» (даже «надвое рассек» почти по Иордану) и получает рану от ее братьев.

Немецкие легенды о Дитрихе Бернском (будут комментироваться по [Мифы и легенды 2000: 531-585]) – это весьма интересный, хотя и сложный в интерпретации источник (события там отнесены к разным историческим эпохам), этот цикл будет рассматриваться в главе II. Пока стоит сказать только, что там основной противник эпического Дитриха – зловредный Эрманерих, «король Рима», а главный помощник – «старый Хильдебранд». Можно понять, что образ исторического Германариха претерпел обычное для эпических героев «расщепление»: все его положительные характеристики были перенесены на Хильдебранда, а все отрицательные – на Эрманериха (подробнее об этом см. Приложение).

Еще более любопытно обнаружить упоминание об интересующих нас героях в англо-саксонском эпическом произведении X века – «Беовульфе». Там речь идет о «данах» (датчанах, очевидно, – предках будущих переселенцев в Англию), и есть такое упоминание об, очевидно, всем известном эпическом сюжете: «...и кто из героев / владел, не знаю, / подобным сокровищем, / кроме Хамы, / который в дом свой / принес ларец / с обручем Бросинга / а сам бежал / от Эорменрика / под руку Предвечного» [Западноевропейский эпос 1977: 69]. Видимо, не стоит гадать, кто такие были эти Хама, Бросинг и Предвечный (тем более, что при переводе на современный английский язык этот эпизод переведен несколько иначе: «Home to his glorious sity, saved / Its tight-carved jewels...» и т.д. [Beowulf 1963: 61]. В том же издании, в глоссарии имен переводчик Б.Раффел дает такое пояснение имени данного персонажа: «...(Эорменрик): король остготов историчен, но превращен в образец (the very model) средневекового тирана; так он изображен в староанглийских поэмах “Deor” и “Widsith”» [там же: 151]. Еще одна цитата: «Верный Эккарт – герой средневековой “Саги о Тидреке”, наставник двух братьев, готовый погибнуть, защищая их от жестокого дяди Эрманариха» [Кудруна 1984 прим. Френкель: 352].

Получается, что «Эорменрик» – едва ли не самый известный, хотя и непопулярный, эпический герой германских народов раннего Средневековья после Аттилы (Этцеля, Атли) и Теодориха Великого (Дитриха, Тьодрека), но в отличие от последних, действовавший гораздо ближе к славянским землям и живший как раз в переломный для восточных славян период – накануне упадка Черняховской культуры и Великого расселения славян. Учитывая общеевропейские связи народов периода Великого переселения, можно ожидать, что и в славянском фольклоре «Эорменрик» как-то должен проявиться. Теперь следует вернуться к исследованию русского фольклора.


«Первая» сказка

Итак, что можно узнать из «первой» сказки о Кащее Бессмертном? Это общеизвестный сюжет о том, что Кащей похитил женщину, обычно жену, но иногда невесту или мать главного героя, и последний отправляется на ее поиски. Найдя похищенную в плену у Кащея (в его отсутствие), он узнает от нее, что Кащей Бессмертный неуязвим для любого оружия и убить его можно только, если найти его «смерть», спрятанную обычно очень далеко. Похищенная женщина выведывает у Кащея, где находится эта «смерть», и сообщает это герою. Последний добывает ее (обычно «смерть» находится в яйце, а яйцо в утке и т.д.), и Кащей умирает. Подробнее все разнообразие вариантов этого сюжета описывает Н.В.Новиков [1974: 193-210]. Перечислим черты сходства сюжета с данными из письменных источников, восходящих к «королю» готов.

1.Само «бессмертие» Кащея. Иордан [1997: 86] пишет, что Германарих скончался на сто десятом году жизни, а до этого на него было покушение – его ударили мечом в бок, а он остался жив. Надо заметить, что эти два факта (покушение и возраст) относятся к числу наиболее достоверных из сообщаемых писателем – через два века готы могли забыть или исказить всё, кроме исключительного долголетия своего вождя и подробностей сенсационного покушения на него (это не рана в бою!), а Иордану не было никакого смысла как-то редактировать эти легенды – вероятно, записал, как услышал. Конечно, «седины вождя» – весьма устойчивый эпический признак у многих народов, но если вспомнить указанное выше сообщение «Младшей Эдды» о старости Ёрмунрекка, можно уверенно предположить – если в действительности Германарих к моменту своей смерти и не дожил до 109 лет, то явно умер и не молодым, достигнув если и не эпической, то человеческой старости.

2. Универсальная и всеобщая зловредность Кащея, характерная для всех источников [Новиков 1974: 216] – следует отметить это здесь, чтобы больше к данному моменту не возвращаться. Например, Баба-Яга в сказках часто зловредная, но не всегда (примерно в трети сказочных сюжетов она – положительный герой [Новиков 1974: 175]). Но вот Кащей – это просто воплощенные злоба, коварство и непримиримость. Судя по Иордану, между готами и славянами (антами) все происходило именно так. Добавим, что уже одного этого достаточно, чтобы усомниться в упомянутой версии А.Н.Зорина о прототипе Кащея – славянском князе-жреце. Можно ли поверить, что во всех жанрах и всегда так третировали своих священных вождей? Версия исследователя о том, что к Кащею сказители, якобы, относились нейтрально, без всякого эмоционального осуждения [1986: 18-19], не выдерживает критики. «Этот персонаж является, пожалуй, самым главным злодеем в русской сказке» [Куликова 2003: 218]. Кроме того, данная версия объясняет только этимологию имени, его титул («Царь-Кащей») и некоторые детали сюжета «первой» сказки (дуб, ларец, заяц, утка, яйцо), но как быть с остальными тремя сюжетами – одним сказочным и двумя былинными – где этих деталей нет вообще (только в былине об Иване Годиновиче иногда упоминается титул «Царище Кощерище»)? Более того, и в «первой» сказке объясняются только отдельные детали, но отнюдь не сама сюжетная линия; если прототип Кащея – славянский языческий князь-жрец, то какое явление или событие было прототипом похищения им женщины? И кто был прототипом героя, освобождающего мать или подругу из его рук? Неужели православный монах?

3.Представляют интерес те варианты сказки, где Кащей похищает мать главного героя [Афанасьев 1958 т.1: 358-362]. Если сюжет с похищением жены или невесты слишком распространен в мире, чтобы его принимать всерьез, то сюжет о возвращении похищенной матери можно считать оригинальным и восходящим к первоисточнику. И соотнести с сообщением Иордана: «Одну женщину из вышеназванного племени [росомонов], по имени Сунильду, за изменнический уход [от короля], ее мужа, король [Германарих], движимый гневом, приказал разорвать на части, привязав ее к диким коням и пустив их вскачь» [1997: 86]. К сожалению, фраза в источнике звучит двусмысленно. Ее можно понять так: Германарих был женат, потом жена от него сбежала, за что и была наказана. Второй вариант: «муж» Сунильды вовсе не «король» остроготов, а один из его вассалов, и она расплачивалась не за свои дела, а за злодейства своего мужа, находясь, например, на положении заложницы в ставке сюзерена. Издание «Гетики» 1960 года (тот же переводчик) говорит, скорее,за второй вариант: «Одну женщину из вышеназванного племени [Росомонов] по имени Сунильду за изменнический уход ее мужа князь Германарих, движимый гневом...» (цит. по [Рыбаков 1963: 17]). Но в «Старшей Эдде» (см. выше) Сванхильд прямо названа женой Ёрмунрекка. Для данного исследования, однако, такая неопределенность достаточно безразлична. Просто потому, что в средневековом обществе (а тем более – в догосударственных образованиях) браки «монархов» (в кавычках и без кавычек) всегда были, в первую очередь, политическим делом, а отнюдь не личным. Союз племен, стоящий на пороге образования государства, мало что связывает воедино, и династические браки универсально играли очень большую роль в создании хоть какой-то скрепы для этого союза. Поэтому не имеет особого значения, чьей именно женой была Сунильда. И ее брак, и разрыв с мужем (при первом варианте), и ее нахождение в пределах досягаемости Германариха (при втором) имели, главным образом, политические причины, то есть сближение или разрыв «росомонов» с готами. Неудивительно, что фольклору эта коллизия очень понравилась – в нем также народы постоянно отождествляются с конкретными персонажами. Итак, в обоих вариантах Сунильду Иордана гораздо естественнее отождествить с матерью героя. Подробнее об этом ниже, сейчас отметим только, что именно это событие имело все шансы удержаться в памяти «росомонов» и спустя 1500 лет (но, разумеется, со счастливым концом). В некоторых вариантах сохранилось и имя похищенной - «Руса-Руса», «Русая Руса» [Рыбаков 2001: 309], что весьма показательно соотносится с титулом «княгиня россов».


«Вторая» сказка

Сказочный сюжет о смерти Кащея от коня представляет больший интерес по сравнению с предыдущим сюжетом тем, что оставляет впечатление архаичности (даже Баба Яга там – в ее «южном» варианте, пасет стада кобылиц у синего моря, и некоторые исследователи в данном контексте связывают этот персонаж с «женоуправляемыми» сарматами-язигами – степными соседями славян III в. до н.э. – III в. н.э., см. выше).

Общая линия вкратце такова. Герой женится на богатырше Марье Моревне (наиболее характерный сюжет) и поселяется в ее дворце. В отсутствие жены он входит в запретный «чулан» и обнаруживает там пленника Марьи Моревны Кащея, висящим на цепях. Кащей уговаривает героя дать ему воды, а, напившись, обретает всю свою силу, стряхивает цепи и похищает жену спасителя. Герой трижды пытается увезти жену, пробравшись в жилище Кащея в его отсутствие, но Кащей при помощи волшебного коня легко догоняет их и возвращает Марью Моревну себе. На четвертый раз герой сам обзаводится волшебным конем лучше Кащеева (получает за службу у Бабы Яги) и в схватке одерживает победу - его конь убивает Кащея [Афанасьев 1958 т. 1: 385]. Подробнее см. [Новиков 1974: 210-216]. «Сказка по-разному изображает гибель Кащея во время погони. Смерть его может наступить от удара в лоб копытом коня Ивана-царевича... от бешеной скачки, когда даже конь под ним издыхает, а у него перед кончиной «язык волочитце на аршин из глотки», наконец, от удара о землю в результате падения с коня. Сбрасывание Кащея с большой высоты обычно осуществляет его собственный конь, который вступает на ходу в сговор со своим родным младшим братом - конем героя» [там же: 216].

Итак, сопоставляем.
1.Кащей «висел на цепях», а у Иордана «Винитарий...с горечью переносил подчинение гуннам» [1997: 107-108]. «Саксон Грамматик рассказывает о войнах Германариха со славянами, о том, что он был в плену у славянского князя Исмара, что он предполагал жениться на Сунильде (здесь ее имя осмыслено как Свангильда – Лебедь)» [Рыбаков 1963: 17].

2. Смерть от коня. Гунны, победители готов, «словно приросли к своим... коням» [Аммиан Марцеллин 1993: 491].

3.«Случайность» смерти Кащея. Для нас это, пожалуй, – самая ценная «добыча» в данном сюжете. Закономерность, «мораль», красивость коллизии достигаются мастерством рассказчика-сочинителя и, с точки зрения историка, не стоят ничего. Наоборот, шероховатость фабулы заставляет подозревать детали события-прототипа. Поэтому гибель злодея от руки богатыря – затасканный во всем мировом фольклоре штамп, не говорящий абсолютно ничего о реальном прототипе мифа, но вот алогичная, случайная смерть может о чем-то говорить (Кащей уже изрубил своего противника, прежде чем попал под копыта вражеского коня). Зачем пересказчику сказки выдумывать такой мотив, как смерть злодея без заслуги в этом главного героя? Иордан пишет о том, как на помощь антам (славянам) в борьбе с готами пришли гунны: «Долго они бились; в первом и втором сражениях победил Винитарий. Едва ли кто в силах припомнить побоище, подобное тому, которое устроил Винитарий в войске гуннов! Но в третьем сражении, когда оба [противника] приблизились один к другому, Баламбер [вождь гуннов – В.Б.] подкравшись к реке Эрак, пустил стрелу и, ранив Винитария в голову, убил его; затем он взял себе в жены племянницу его Вадамерку и с тех пор властвовал в мире над всем покоренным племенем готов... » [1997: 108]. Надо заметить, что тут не хватает глагола «победил», выражений типа: «...убил Винитария и победил...», «...и разгромил...» и т.п. А, учитывая, что есть глагол «подкрался», возникает вопрос: а было ли вообще это «третье сражение»? Весьма вероятно, что гунны применили свою непревзойденную тактику партизанской войны. «Аланов, равных им в бою... они [гунны - В.Б.] победили, истомив бесконечной войной» [Иордан 1997: 85]. А, если так, то можно представить, как выглядела концовка войны для ее участников. Готы были крайне измотаны войной, их волю к борьбе под конец поддерживал только авторитет вождя. И как только последний пал в одной из мелких “бесконечных” стычек, они сдались. Все логично, понятно, и гот VI века Иордан даже слов много не тратит на описание очевидного. Для гуннов тоже было все понятно - они знали силу своей степной тактики. Но для антов, самих изнемогающих от тягот войны, такое поведение их противников должно было казаться верхом абсурда: страшный и коварный враг, непобедимый в бою, сдается, не понеся поражения в генеральном сражении, всего-то после потери военачальника. Жуткий кошмар, зловеще нависший над всей «Трояновой землей», рассеялся сам собой. Есть о чем слагать песни и что передать потомкам!

4. Марья Моревна – еще один сказочный аналог «росомонки Сунильды». Можно отметить у первой черты очевидного сходства со второй. Во-первых, «могучая богатырша» это, в переводе со сказочного –«предводительница могучего племени». Во-вторых, подчеркивается, что Кащей похитил не девицу-красавицу, а замужнюю женщину.
Былина

Содержание былины об Иване Годиновиче вкратце можно изложить так. Иван Годинович (по былине – племянник киевского князя Владимира) отправляется сватать дочь черниговского «гостя» Настасью Дмитриевну. Прибыв в Чернигов, он узнает, что та уже просватана за Кащея Трипетовича. Пренебрегая этим, он увозит её. На полпути к Киеву их настигает сам Кащей и вызывает Ивана Годиновича на поединок. Происходит схватка, в которой Иван побеждает Кащея и просит Настасью принести ему нож. Однако Кащей убеждает Настасью помочь ему. «В былине здесь допущена нелогичность: поверженный на землю Кощей говорит Настасье, что, если она останется с Иваном Годиновичем, то будет служанкой «портомойницей» и ей придется «заходы (уборные) скрести», а если выйдет за Кощея, то будет царицей. Из былинной ситуации это не вытекает, так как Иван Годинович – племянник великого князя, выступающего его сватом, он назван по имени и по отчеству, у него есть своя дружина, и он является крестным братом двух крупнейших киевских бояр-богатырей Добрыни Никитича и Ильи Муромца» [Рыбаков 2001: 310]. Это особенно важно подметить. Уговоры подействовали: с помощью Настасьи Кащей одолевает Ивана и привязывает его к дубу. Но вот на дерево садится «вещая птица» (ворон, пара голубей, пара лебедей) и предвещает бедствие Кащею. Кащей требует у Настасьи принести ему лук, чтобы застрелить птицу. Когда это сделано, связанный Иван произносит «заговор» на стрелы и лук, чтобы они поразили самого Кащея. Так и происходит: Кащей выпускает стрелу в птицу, а стрела попадает ему самому в голову и убивает его. После этого Иван чудесно освобождается и рубит Настасью на куски.

Итак, соотношение черт былины и письменных источников:
1.Бросается в глаза гибель и Кащея, и Винитария от ранения стрелой в голову. Другие же аналоги такого ранения, как, фольклорные, так и исторические, припомнить весьма сложно. Военачальники издавна носили шлемы (да и стрела на излете не всегда может пробить череп, часто нанося только легкое ранение), и фольклор отражает эту реальность. Известный же сюжет о Соловье-разбойнике, которого Илья ранил так, что «стрела попала в правый глаз, вылетела через левое ухо», несомненно, сам является перепевом какого-то не дошедшего до нас сюжета о гибели Кащея – такая рана смертельна, но, по сюжету былины пленный Соловей ещё свистел в Киеве, поэтому описание такой раны выглядит здесь чужеродно, просто как поэтическая хвала меткому стрелку.

2.«Случайность» гибели Кащея, внешняя причина его гибели, «гибель от своей стрелы», «заговор». Действительно, убивает Кащея не Иван, а какая-то посторонняя сила, воплощенная в «вещей птице», «заговоренном луке» (Б.А.Рыбаков отмечает, что Иван «заговаривает» свой лук, но в былине прямо не сказано, что Настасья подала Кащею лук Ивана – еще одна «нестыковка»: по древним представлениям, хозяин может магически воздействовать на свою вещь, но все понимали, что из чужого лука стрелять трудно, и очень странно, что то ли Кащей забыл свой лук дома, то ли Настасья – такая бестолковая). Все это полностью коррелируется с сообщением Иордана о том, что главную роль в разгроме готов (во «второй» войне, условно назовем ее так в отличие от «первой», когда гунны около 375 года впервые покорили остроготов) сыграл карательный поход гуннов, то есть сил посторонних и малознакомых жителям Поднепровья. «Гибель от своей стрелы» – ср. древний русский обычай, когда бой обязательно начинает князь, первый бросающий копье [Повесть временных лет 1950 т.1: 42], имеющий параллели, например, в Древнем Риме. Если Винитарий, согласно обычаю готов, (или славяне приписали, как часто бывает, свой обычай другому племени) при объявлении войны «антам» бросил своей рукой копье «на вражескую территорию», то прилетевшая через год-два ему в голову гуннская стрела вполне могла вдохновить славянских сказителей на подобные поэтические обобщения. Про обычаи готов, к сожалению, мало что известно. Но в Скандинавии, откуда пришли готы ([Буданова Готы 1999: 91], во всяком, случае, из близкого региона, с этим согласен и В.Н.Лавров [1999: 176]), в Средние века при созыве ополчения использовали стрелы, как символ. « “…Вырезать ратную стрелу...” – рассылаемая по стране стрела служила сигналом, призывающим к оружию» [Исландские саги 1956 прим. Стеблин-Каменского: 764]. И когда Винитарий так разослал стрелу всем своим подданным, а потом получил стрелу «в глаз» (как Соловей-разбойник), то какой это великолепный эпический сюжет! В отношении же «заговора», мы знаем из истории, что война между вассальными племенами далеко не всегда побуждает сюзерена выступить в поход в защиту одной из сторон. Гунны Баламбера кочевали в сухих степях Прикаспия и навряд ли хорошо знали, что творят их «подданные» в Причерноморье, не говоря уже о том, чтобы разбираться, кто прав, а кто виноват. Поэтому, более чем вероятно, что «заговор неведомых сил» (посольство славян к гуннам) действительно был (было) и, более того, сыграл (сыграло) в решении гуннов совершить карательный поход немалую, если не решающую роль. Если представить противоположный вариант (гунны уже образовали что-то вроде позднейшей Золотой Орды XIII-XV вв., имеют единую власть, тщательно следят за своими вассалами, имеют с этой целью развитый дипломатический и разведывательный аппарат и т.д.), то с точки зрения фольклора это ничего не меняет. В этом случае «властитель степной империи» перед карательным походом в Причерноморье просто не мог бы не вызвать в свою ставку представителей союзных и зависимых племен, тем более – от непосредственных соседей мятежных готов. И эта последовательность: сначала поездка посольства к гуннам, а потом – приход войск последних, должна была в фольклоре превратиться в причинно-следственную связь (тем более, что вожди, ездившие к гуннам, в своих отчетах перед соплеменниками были склонны, вероятно, скорее преувеличивать свое влияние на гуннов, чем преуменьшать его). Что в действительности представляли из себя гунны, об этом – в следующей главе.


Рис.1 Серебряная оковка ритуального рога из чёрной могилы
Академик Б.А.Рыбаков полагает [2000:302],
что здесь изображен эпический сюжет о гибели
Кащея от своей стрелы.

3. Зловредная Настасья, изрубленная на куски. Выше уже говорилось, что в женском персонаже «Кащеева цикла» следует видеть упоминаемую Иорданом «росомонку Сунильду», казненную Германарихом, а также, по законам фольклора, и все это племя. Теперь об этом подробнее. К сожалению, у Иордана этноним «росомоны» («мужи рос») упоминается только один раз, и издавна об этом народе существовали разные мнения (например, [Буданова Готы 1999: 167-168]). Но наиболее правильным представляется отождествить их с черняховским славяноязычным населением среднего Днепра и, в частности, реки Рось (именно здесь был один из сгустков черняховских поселений (см. ниже), а до этого – поселения, так называемой «киевской культуры» [Седов 2002: 171]). Подтверждением тождества «росомонов» и «росичей» служит появление в VI веке упоминаний о «народе Рос» в сирийском источнике [Фроянов 1988: 19]. Другую версию бесследного исчезновения сильного племени (сумевшего, по Иордану, «повредить» могущественным остроготам) подобрать трудно, особенно, если учесть, что «сгусток» различных археологических культур существовал на Роси в течение более, чем тысячелетия до описываемых событий и продолжал существование после них. Само имя княгини говорит за россо-славянскую версию (если принять отождествление Свангильда – Сунильда и считать имя за перевод со славянского «Лебедь»). «Лебедь белая» – постоянный женский эпитет в фольклоре (например, [Былины 1984: 204-229], также есть богатырша с таким именем в сказках [Мифология 1988: 328], можно вспомнить и «Лыбедь» – сестру Кия. О былинной «лебеди» см. ниже. Речь, разумеется, не о том, что таких имен не могло быть у других народов, но если все эти фольклорные названия восходят к имени реальной княгини Лебеди, тогда вполне объяснима популярность этого имени среди столь разнообразных персонажей. Итак, если «вероломный народ росомонов» Иордана можно локализовать на карте, то легко понять, почему Кащей так «нелогично», а, по сути, архаично, пугает Настасью, что она будет «портомойницей» в доме мужа (для века князя Владимира это, действительно, архаизм). У готов (как и у других германских народов) уже тогда происходило выделение племенной знати в большей степени, чем у славян [Павленко 1989: 236]. О контактах среднеднепровских славян с готами будет говориться далее, как и об отношении других славянских племен к этим контактам.


Кроме того, отмечается, что «былина об Иване Годиновиче во многом напоминает былину о Потоке» [Пропп 1999: 128]. А в последней сюжет построен на противопоставлении богатыря Потока (Потыка и т.д.) и, как правило, весьма зловредной Лебеди Белой, которую Поток в финале обычно рубит на куски [там же: 123], а есть даже вариант, где он привязывает жену к хвосту лошади [там же: 128]. В некоторых вариантах этой былины злокозненного любовника Лебеди зовут Кащей [Фроянов, Юдин 1997: 295-296, 361]. Итак, можно предположить, что на основе событий конца IV века сформировались два сюжета русских былин: о Потоке и об Иване Годиновиче. В первую из события-прототипа попали имя княгини и её определение, как «Лиходеевны» (по законам фольклора, это надо понимать не обязательно её личной характеристикой, а скорее оценкой племени, которое она представляла), во вторую – всё остальное. Можно добавить, что, хотя в русском фольклоре, в отличие от западноевропейского, не сохранилось имя Германариха в сюжетах, для которых этот вождь послужил прототипом, но в былине о Потоке удержалось имя его «подруги» – Лебеди Белой (Сунильды).
Вариант с «Днепровским пиратством»

«...Но это, можно сказать, вторая часть биографии Кащея. А начинал он ее разбоями на Днепре, охотясь за рыбаками князя Владимира... Каждый лодочник, плывший вниз по течению, приставал к большому острову, расположенному в четырех днях пути от устья, и приносил жертву - хлеб, мясо, молоко, вино или медовый напиток под большим дубом, выпрашивая счастливого возвращения. Вот там-то и обосновался Кащей. Рыбаков и проезжих купцов он обращал в золотых и серебряных рыбок и уносил в свое тридевятое царство, тридесятое государство. Наконец, терпение князя истощилось, он повелел Казарину отыскать татя и наказать его. Тот выловил в глубинах Днепра щуку, заставил ее заговорить и так узнал местопребывание исчезнувших рыбаков. Набросив на щуку петлю, Казарин вынудил ее (а это был сам Кащей) освободить их...» (цит. по Снисаренко А. Третий пояс мудрости. Блеск языческой Европы, – Л.: Лениздат, 1989, с. 207-208.). Источник, к сожалению, весьма ненадежный, но больше этого сюжета автору нигде найти не удалось. Можно только предполагать, что тут пересказывается один из малораспространенных вариантов былины о Казарине или поздней сказки с участием былинных героев (однако, маловероятно, что автор популярной книги передает этот вариант с искажением, судя по тому, что другие сюжеты он пересказывает близко к первоисточникам).

Этот сюжет имеет два любопытных штриха:
1.Упоминание о Днепре. О том, что это – не позднейшая вставка, говорит упоминание о жертвоприношении на «большом острове» (Хортице) под «большим дубом», то есть то, о чем писал Константин Багрянородный: в X веке русы приносили жертвы именно после порогов, идя вниз по Днепру.

2.Щука, превращающая купцов в золотые и серебряные рыбки и уносящая их, естественно ассоциируется с пиратским судном (или флотилией), охотящимся за золотыми и серебряными монетами у проезжавших по Днепру купцов. Следует напомнить, что «черняховцы» широко торговали хлебом с Империей. Крупнейшим торговым путем должен был быть Днепр (на его берегах было два крупных «сгустка» черняховских поселений – среднее Поднепровье и большая излучина [Рыбаков 2001: 24]). С другой стороны, Днепр служил границей между славянами и готами [там же], а готы (в том числе, вероятно, и остроготы) в III-IV веках прославились пиратскими набегами [Моммзен 1995 т.5: 170] на южное и западное побережья Черного моря. Какие есть основания полагать, что на Днепре они вели себя иначе?

Если же данный сюжет – не позднейшее творение, а наоборот – почти «вымерший» архаический вариант, то ценность его в том, что это – единственный фольклорный сюжет, не связывающий Кащея с амурными делами. Остальные – это или он кого-то похищает, или наоборот – у него увозят невесту (в былине об Иване Годиновиче). Получается, что этот персонаж когда-то играл более важную роль в фольклоре, и только впоследствии эта роль была средуцирована к образу неудачливого любовника. А то, что Кащей в данном былинном варианте – действительно тот персонаж, который нас интересует, а не его тезка (например, Н.В.Новиков [1974: 193] пишет о сказочных сюжетах, где Кащей дублирует других отрицательных персонажей), видно из сходства рассматриваемого варианта с другими сюжетами, в которых исконность Кащея несомненна. Его пиратское корыстолюбие находит свою параллель в «первой» сказке. То, что пирату пришлось побывать в руках у Казарина «на положении пленника» сходно с коллизией «второй». А с былиной об Иване Годиновиче аналогично место действия – Днепр (Иван дрался с Кащеем где-то между Черниговом и Киевом).


Предварительное замечание

Рассмотрев вышеуказанные фольклорные источники, можно сделать, казалось бы второстепенный, но довольно немаловажный вывод: совершенно несостоятельным является характеристика Кащея как «колдуна-чародея» (например, [Мифология 1998: статья о нем]). Способности Кащея в фольклоре обладают как раз низшей степенью волшебства. В былине у него вообще отсутствуют какие-либо способности к этому (ср. по контрасту с обстоятельствами его смерти, даже Настасью он уговорил помочь ему, используя только рациональные, причем, вполне убедительные аргументы). Во «второй» (волшебной!) сказке его сверхъестественные способности не идут ни в какое сравнение со способностями остальных персонажей. Освобожденный, он «вихрем вылетел в окно» [Афанасьев 1958 т.1: 377], но зачем ему это было нужно? Скорее, здесь следует видеть обычную метафору (ср. современное: «пулей вылетел за дверь»). И даже указывается [там же: 378], что и коня волшебного он достал у Бабы-Яги. Остальные детали его описания –характеристики физически сильного человека и умелого воина (для сравнения – главного героя в этой сказке даже оживляют из мёртвых). А в «первой» сказке, кроме пресловутой «смерти в яйце», у него, практически, нет ничего волшебного (А.Н.Афанасьев приводит три варианта этой сказки [1958 т.1: 358-376], но во всех трех из них Кащей просто «приехал и увез» женщину без всякого сообщения о сверхъестественных действиях или превращениях.

Большие волшебные способности у Кащея в «пиратском» сюжете: там он оборачивается щукой, чтобы грабить проплывающих по Днепру купцов, но еще в XVIII веке один турецкий адмирал за удачные пиратские вылазки на Средиземном море получил прозвище «крокодил морей», и что тут волшебного? Такую же метафору можно предполагать и для происхождения русского сюжета.

Хотя Н.В.Новиков также характеризует Кащея, как волшебника: «Сила его [Кащея – В.Б.] волшебства огромна, но не беспредельна...» [1974: 197], но в другом месте он пишет: «В двух русских вариантах борьбу с богатырями, овладевшими кащеевыми дочками, Кащей ведет волшебными средствами (срубает головы мечом Сам-самосеком... превращает силачей – спутников Ивана Сосновича в камень...» [там же: 199]. Также отмечается, что в сказках выделены «реально-жизненные» и «бытовые» черты Кащея – ест то же, что и люди, не людоед, по-отцовски привязан к дочерям и т.п. [там же: 201-202]. «Меч Сам-самосек» – это сказочный синоним для просто хорошего меча в богатырских руках. Получается, что во всем русском волшебном фольклоре, где герои используют чудодейственные средства чуть ли не ежеминутно, Кащей только один раз применяет их в бою. Отличие от других героев огромное и совершенно не совместимое с привычным определением его, как «чародея».

Наконец, даже эта его спрятанная смерть - это отнюдь не «внешняя душа, bush soul» [Пропп 2000: 249], а просто продукт «военной магии» самого низшего уровня. Ещё в XX веке донские казаки верили, что, если казак, чудом спасшийся от смерти в бою, завладеет вражеским оружием, едва его не убившим, то тогда ему (как былинному Илье Муромцу) «смерть на бою не писана». Причем, казак, завладевший оружием, «в котором его смерть таилась», отнюдь не считался волшебником или даже колдуном. Поэтому «иголка в яйце», спрятанная Кащеем, ведёт своё происхождение от какой-нибудь «золотой стрелки», «заговорённой стрелы» и т.д., от которой «была суждена смерть» Кащею и которой последний сумел как-то завладеть, после чего благоразумно спрятал подальше (казак, захватив шашку или пику, «в которой его смерть таилась», вооружался ею сам, но стрела – это другое дело; если ею выстрелить, враг её подберёт и выстрелит в тебя, от нее уберечься – только спрятать).

Мотив чудесной неуязвимости воина в бою широко распространен в фольклоре разных народов (см., например, [Исландские саги 1956: 747, 750-751]), но далеко не всегда такой воин - волшебник и колдун. Например, в «Песни о нибелунгах» Зигфрид искупался в крови убитого им дракона и стал неуязвим для любого оружия [Западноевропейский эпос 1977: 336], хотя этот герой совершенно не связан с колдовством, а просто могучий воин (у него есть еще «плащ-невидимка», но его он добыл в бою у нибелунгов без какого-либо волшебства [там же: 250]). Понятно происхождение сюжета о неуязвимости – во все времена бывали воины, которые из самых жарких схваток постоянно выходили невредимыми («как заговоренные»); можно добавить, что на формирование этого мотива повлияло также появление защитного вооружения и дружинников, выполнявших роль телохранителей вождя. Других признаков волшебника у Зигфрида нет, и гибнет он как обычный человек: коварный Хаген обманом узнает у жены Зигфрида Кримхильды о единственном уязвимом месте «королевича Нидерландов» и наносит ему смертельную рану [там же: 335-337, 345]. В русских сказках так убивают Кащея, только тут его «подруга» помогает убийце сознательно.

Не хотелось бы проводить прямую аналогию между русским и германским сюжетами, но хорошо видно, что и Зигфрид, и Кащей – не «колдуны» и не «чародеи». Оба они неуязвимы в бою и имеют по одному чужому волшебному предмету – первый отбил у нибелунгов «плащ-невидимку», а второй заработал у Бабы Яги волшебного коня, и это все. Объясняется же такая «неволшебность» только тем, что образы и Зигфрида (Сигурда), и Кащея сформировались относительно недавно.

Таким образом, Кащей, несмотря на его широчайшую популярность в фольклоре (даже жанр назывался «кощуна») и на весьма широкое распространение в фольклоре волшебных элементов, был более, чем «неволшебным» персонажем, а это, в свою очередь, может говорить только об относительной его «молодости», этот тип просто не успел обрасти мифологическими мотивами.
Имя

Теперь следует попытаться выяснить, откуда взялось имя, наверное, главного антигероя русского фольклора – Кащей.

При всем уважении к исследователям данного вопроса (см. напр. [Рыбаков 2001: 302-303]) следует усомниться в значительной части их объяснений, например: «кощее царство», «кость», «кошт» и т.д. Если эти обоснования на чем-то и основываются, то источниками являются рифмы, каламбуры и игра слов, весьма характерные для русского устного народного творчества. Например: «Суровец богатырь, он Суроженин, / по роду города Суздаля…» [Былины 1984: 168]. В частности, такой обработке подвергаются и имена былинных героев – князя Владимира сказители называют и Бладимер, и Благодимер, по отчеству Сеславич, Числаев, Лучиславьев [Кондратьева 1967: 46]. И конструкции типа «кощное царство» (преисподняя [Рыбаков 2001: 240-241]) – это всего лишь производные от «Кащей», а не наоборот.

Рис.2 Древнерусский инициал - стилизованная буква "К".
Возможно, художник в процессе работы
произносил "КА-щей" и представлял себе
"птицу Вострогота", которая "всем птицам птица".


Р.Г.Назиров [1989] и А.С.Куликова [Куликова 2003] предлагают свою версию происхождения имени антигероя. Они полагают, что до XVIII века этот персонаж звался славянским словом Карачун или Корчун (так называлось зимнее солнцестояние, а также посвященный ему праздник). Это чисто мифологический персонаж, и историческим прототипом посвященных ему фольклорных сюжетов мог быть разве что обычай морозить девушек в лесу, принося их в жертву божеству зимы – Карачуну (сюжет сказки «Морозко»). Однако, эту версию следует признать не выдерживающей никакой критики. От XVIII века и более раннего периода дошло слишком мало фольклорных записей, чтобы можно было сделать столь масштабные выводы; кроме того, имя «Кащей» слишком близко было к проклинаемым церковью «кощунам», «кощунникам» и прочему «кощунству», чтобы у благочестивых фольклористов-любителей не возникло желания записывать только варианты с менее скандальными именами героев. Главное же в том, что из этой пары – Кащей-Карачун более древним может быть только первый. Если по Р.Г.Назирову Кащей – имя тюркского происхождения, а Карачун – славянского, то в славянском фольклоре только иноязычное имя могло замениться исконным, а не наоборот (примеры вытеснения иностранных слов применительно к нарицательным существительным: митральеза – пулемет; аэроплан – самолет и т.п., то есть примеры самоочищения языка от иноязычных включений).

Единственным допустимым вариантом толкования можно признать только версию происхождения имени от тюркского «кошчи» (пленник, раб). Надо учесть, что слово «кащей» бытовало в Древней Руси именно в этом значении ([Словарь 1980 вып. 7: 398]; имелось также значение «конюший»), и этимологизируется именно из тюркских языков с данной семантикой [Фасмер 1986].

Н.В.Новиков пишет: «Само слово Кащей заимствовано из тюркских языков» [1974: 192]. Он отмечает, что пребывание «антигероя» на положении пленника очень часто включено в сюжеты сказок. «Кащей-пленник. Пребывание его в заключении сказка рисует в фантастическом свете, неприминув при случае оттенить жестокость обращения с ним его хозяев» [там же: 197]. Отметим, что это как раз и «нелогично» - жестокость с узником хозяев (той же Марьи Моревны) является смягчающим обстоятельством для того, кого сказка описывает как отъявленного злодея. Придется признать, что любые другие варианты объяснения повисают в воздухе. Итак, Кащей – это «раб». И тут следует использовать еще один источник.

Меньше всего хотелось бы углубляться в споры по поводу «Слова о полку Игореве» и его авторе. Следует отметить только тот несомненный факт, что, излагая далекие от себя события, автор нигде не отклоняется от летописной фактологии, а это показывает, что он не только читал летописи (несмотря на свое не особенно христианское мировоззрение), но и писал «Слово» с летописью на столе. Из последнего же можно сделать вывод о характере автора – его приверженности фактам, полному отсутствию у него желания (свойственное литературе XV-XVII веков) переиначивать исторические факты в угоду своему поэтическому вдохновению. Автор «Слова» нигде не исказил ни одного исторического факта, насколько это можно проверить по летописям. Бесспорно также, что автор хорошо знал устное народное творчество. Вот этого человека мы и попросили нам разъяснить, кто такой Кащей.

В «Слове» «кощей» упоминается трижды, два раза - в обычном, нарицательном значении: «чага по ногате, а кощей по резане» и «выседе ... в седло кощиево». Тут все ясно, но фраза: «Стреляй, господине, Кончака, поганого кощея...» [Слово 1974: 44-45] издавна служит предметом споров. Хан Кончак ни в коем случае не мог быть назван «рабом», да и не «поганее» он был других половцев, тем более что сын его, Юрий, впоследствии крестился, а дочь (также крестившись) вышла замуж за русского князя (на что есть намек и в «Слове»). Надо заметить, что сама мысль о том, что воина, а, тем более, военачальника, можно сравнить с рабом, – эта мысль должна казаться автору (воину) и его читателям (низшему слою феодалов, в основном) просто дикой. Да и вся спорная фраза какая-то странная.

«Стреляй» – лук никогда не был «поэтическим» оружием русских князей в отличие от меча, копья или хотя бы «золотого стремени».

«Господине» – по контексту фраза должна относиться к «золотому слову» Святослава, но по феодальному этикету Киевский князь не мог обращаться к Галицкому, как к старшему – «господин». Зачем автор оборвал тут «злато слово» и начал речь от своего лица? (Правда, в предыдущем абзаце – такое же обращение; окончание прямой речи, к сожалению, не особенно доказательно, однако порядок абзацев мог быть изменен как автором, так и позднейшими переписчиками).

«Кончака, поганого кощея» – про «поганство» было сказано выше, «кощея» – сказано выше очень много.

Однако, все «белые пятна» прояснятся, если допустить, что «странная фраза» – это цитата из древнего сказания – «кощуна». Вполне можно поверить, что автор в XII веке обладал совсем другой информацией о Кащее, чем мы сейчас, весьма вероятно, что он слышал (и пел) вполне исторические песни об этом персонаже (см. [Рыбаков 2001: 300-301], о кощунах, кощунниках в отличие от рассказчиков недостоверных «басен»). И, если непонятная фраза (но вполне понятная тогдашним читателям) – цитата из такой песни, описывающей (см. выше) «заговор», то есть славянское посольство к гуннам, за которым последовал гуннский поход на готов, тогда все становится на свои места.

«Стреляй» – лук был главным оружием гуннов, а в песне это, конечно, было увязано (срифмовано) со стрелой, позже убившей Кащея.

«Господине» – подчеркивается лояльность славян по отношению к сюзерену и их право на помощь от него.

«Кончака» – в «подлиннике» стоял вероятно, Вострогот – персонаж, доживший до наших дней в «Голубиной книге» в виде некоей «птицы Вострогота». В.В.Иванов и В.Н.Топоров приводят цитаты из разных вариантов «Голубиной книги»: «”Вострогор – от птица да всем птицам птица”; “Вострогот птица вострепещется...”» [Мифология 1998: 491-492]. Германарих-Винитарий правил остроготами много десятков лет, его настоящее имя забыли даже сами готы. Иордану (и другим позднейшим готам) он известен под своим латинизированным титулом (в переводе: «царь германцев» – Германарих) и позднейшим готским титулом Винитарий – «победитель венетов» [Седов 2002: 191], а славяне называли его еще проще – Вострогот, по имени предводимого им племени. Происхождение слова «Вострогот» от «острогот» весьма вероятно («в-» – распространенная в русском языке протеза (надставка) для слов, начинающихся с гласной). А наименование вождей по этнонимам народов было обычным на Руси издавна, ещё у Нестора в XII веке Радим и Вятко – предводители радимичей и вятичей. Прозвище это, впрочем, почти забылось, потому что было вытеснено именем «Кащей». Так в дальнейшем изложении и будет называться этот человек.

«Поганого кощея» – если изъять позднейшее наслоение – латинское paganus – то получится «неверного раба»; подчеркивается нелояльность Вострогота гуннам и, по всей вероятности, нарушение данной им клятвы (за нарушение клятвы монголы в XIII веке убивали предателя вместе со всей семьей, потому что считали предательство фактором наследственным, а гунны пришли во II веке из тех же степей).

В тексте «Слова» цитата приведена вполне к месту – в самом апогее призыва к князям перестать преследовать своекорыстные интересы и спасти Русь от страшной опасности (монголов). Авансом дается высочайшая похвала князю – сравнение с гунном Баламбером, победителем Кащея.

Еще одна более, чем странная фраза: «Се бо готския красныя девы воспеша на брезе синему морю, звоня рускым златом; поют время Бусово, лелеют месть Шароканю». Академик Д.С.Лихачев дает к этому следующее примечание: «Речь идет о готах, живших на Таманском полуострове; всякое поражение русских в борьбе с половцами – ближайшими соседями готов – обогащало готских купцов» [Слово 1974: 42-43 прим.: 63]. Но международной торговлей (работорговлей) занимались в то время византийские, арабские, персидские, еврейские купцы, почему бы они стали делиться прибылью с какими-то готами? А предполагать, что, скажем, крымские готы могли потребовать от того же Кончака плату за проезд по своей территории до Корсуни (Херсонеса), весьма странно. Половцев даже Владимир Мономах не сумел обложить данью, только выгнал из пограничных степей, а уж готов XII века Кончак сам продал бы на Корсунском базаре «по ногате за голову». Если же еще добавить, что некоторые исследователи отождествляют Буса не с «очевидно, одним из половецких ханов XI века», как Д.С.Лихачев, а с антским «королем Божем» у Иордана [Иордан 1997 коммент. Скржинской: 332], то очевидным будет, что автор «Слова» вспомнил готов не зря. Потому что в оригинале (народной песне XII века) было: «...поют они время Бусово, лелеют месть Кащею». Почему автор заменил последнего позднейшим Шароканом, понятно. Кащей в русском фольклоре уже тогда, очевидно, начал свой путь к былинному, а затем и сказочному персонажу, но даже если и нет, представлял из себя слишком ветхую старицу для XII века. Автор с чуткостью настоящего мастера сумел рассказать о позднейших событиях, но при этом затронуть глубины тогдашнего массового сознания. Песни и «басни» о Кащее имели тогда широчайшее распространение (даже жанр этот назывался «кощуна») все их слышали с детства, и автор «Слова» сумел вызвать призрак древнего чудовища, не называя его (чудовище) по имени. Если бы он его назвал, то картина, внушавшая тогдашним слушателям безотчетный ужас, сразу бы поблекла. (Впрочем, окончательный вывод сделать непросто; возможно, постарался переписчик, увидевший в тексте «серьезной» книги имя Кащея, ставшего к тому времени уже персонажем детских сказок, да и церковь осуждала «кощунство» «кощунов». Он применил свою начитанность и исправил «ошибку».)

Подобное толкование двух странных фраз в тексте «Слова» следует проверить. Правда ли, что автор не только охотно писал о событиях долетописной истории восточных славян, но и излагал известные ему факты со всей возможной для него точностью? В отношении событий позднейшего периода, как упоминалось, сомнений нет – упоминаний много и летописям они не противоречат. Проверочным же словом для долетописного периода послужит имя «Троян». Литература об этом персонаже огромна и малоценна (см. например [Гумилев 1970: 340]), но в целом исследователи склоняются к мнению, что прототипом героя является римский император Марк Ульпий Траян (умер в 117 году), завоевавший Дакию и, несомненно, по римскому обычаю, (см. например [Тит Ливий 1989 т.3: 124-125, 189-193 и др.]) постаравшийся всемерно привлечь на свою сторону все народы, окружающие враждебных даков. (Например, В.И.Мансикка [2005: 297-298] пишет, что у южных славян осталось божество с именем «Троян», происхождение которого он связывает с императором Траяном.)

После с этого (примерно с середины II в.н.э.) происходит подъем выразительной Черняховской археологической культуры, благополучие которой было связано с торговлей хлебом на рынках Римской империи. Были ли эти два события (оживление хозяйственной жизни у славян и внимание императора к этому региону) как-то между собой связаны или имело место просто совпадение? На этот вопрос ответить трудно. Несомненным, однако, является то, что в памяти черняховцев последующих поколений должны были остаться воспоминания о начале их экономическое процветание после любезного обращения к ним Траяна с посольствами, комплиментами, подарками, купцами, торговыми льготами и т.д. В последующие десятилетия и века память о «Трояне» должна была только укрепиться. Большинство римских императоров обожествлялось после смерти. В каждом городке был посвященный им храм со специальной коллегией жрецов-августалов. Отправление этих культов было прямой «почетной обязанностью» каждого подданного Рима (в прочих культах они могли участвовать по своему желанию). Но Траян не был в числе «большинства». Он был официально признан самым лучшим императором за всю историю Империи (при жизни). И, значит, культовая статуя Траяна выделялась во многих «августовских» храмах, а, тем более, на северо-востоке Империи, которую Траян почтил присутствием или даже сам завоевал. И легко можно представить, что греки Ольвии, не знающие границ в лести, почтили покойного принцепса (а, вероятно, и еще живого) самым роскошным культом, до которого только могла додуматься их эллинская гениальность. И, несомненно, что участие в культовых мероприятиях принимали славянские купцы, бывающие в Ольвии и других городах Империи (за отказ от этого казнили ранних христиан; иноземцев, конечно, не казнили, но и относились за это к ним, как к варварам, а для купцов такое отношение во всех смыслах убыточно).

Итак, сравним упоминания «Трояна» в «Слове» с исторической действительностью поздней античности и раннего Средневековья:


1.«Были вечи Трояни, минула лета Ярославля» [Слово 1974: 38]. Итак, «трояновы вечи» – это II-IV века расцвета Черняховской культуры, все верно.

2.В «Слове» «Обида...вступила... на землю Трояню». [там же: 40], то есть, враг вступил на Русскую землю. Нетрудно понять происхождение эпонима. Черняховцы не имели собирательного названия для себя. Они состояли из множества мелких племен, объединенных в три союза (об этом далее). Их объединяли уклад хозяйственной жизни, определенная взаимопомощь во внешней политике, язык и культура. Но все эти факторы – слишком очевидны, чтобы быть заметными и вызвать к жизни некое обобщение в народной массе. Поэтам и певцам пришлось придумать довольно искусственное понятие «Троянова земля», чтобы выделить не только, скажем, тиверцев, но и не все славяноязычные народы, а только тех, чьи купцы приезжают в Ольвию и приносят жертвы статуе Траяна.

3.«О, Бояне... Абы ты сиа полкы ущекотал, ..., рища в тропу Трояню чрес поля на горы» [Слово 1974: 35]. Исследователи связывают выражение «тропа Трояна» с колонной Траяна в Добрудже (латинское «тропеум Траяни»). Где могла находиться та «тропа», куда мог «рискать» Боян, вероятно, профессиональный придворный певец? Направления на север и запад отпадают вполне. Юго-Восточное стратегическое направление создавало славу народным героям, вроде Ильи Муромца, но не князьям с их дружинами. И остается только Юго-Запад, через Балканы или Черное море, «на Царьград» (как раз мимо колонны Траяна), куда и в самом деле шли великие и не очень русские князья от Кия (конец V-VI в.н.э.) до Ярослава Мудрого и возвращались со славой и без нее. Почему именно «тропа»? У многих народов, при объяснении малопонятных слов используются «народные этимологии» и «говорящие переводы». У греков заимствованное на Востоке имя богини Афродиты (аналог семитской Астарты) часто объяснялось через слово «афрос» – пена. Название священного города иудеев Ершалаима греки произносили «Иерусалим» от греческого «hieros» – священный. А «перевод» Бояна «тропеум» – «тропа» еще и связан с тем, что князья в походе (само современное слов «поход» – почти синоним слова «война») и не видели «земли», а видели, в основном, «тропу». Главное же в том, что к VI веку (времени первых «Боянов») выражение «троянова земля» было уже «занято» другим значением, и певцам пришлось искать другие слова для обозначения земель, когда-то принадлежавших Марку Ульпию Траяну.

4.«На седьмом веце Трояни връже Всеслав жребий...» (речь идет об авантюре князя Всеслава Брячиславича около 1047 г.) [Слово 1974: 46]. Д.С.Лихачев объясняет странное выражение только фразой « в давнее время (число семь – эпическое число)» [там же прим: 67]. А если понять «седьмой век» буквально? Если Новгород был взят Всеславом в седьмом веке «старого стиля», то получится, что это загадочное летоисчисление начиналось с какой-то даты между 347 и 447 гг. н.э. Император Траян умер в 117 году н.э., тогда же начались «Трояновы века», однако, следует помнить, что люди чаще запоминают конец чего-либо, чем начало (оно им кажется настолько естественным, что и запоминать его не надо). Разгром Киева татарами в 1240 году был потрясающим, хорошо описанным и датированным событием, а вот об его основании ничего, в сущности, не известно. Всплеск литературной активности вызвало падение независимости Новгорода в 1478 году, а вот легенды о его основании литераторам пришлось сочинять самим. А что известно об основании Москвы? И если летоисчисление «века Трояни» означали «века после времен Трояна», тогда все будет совершенно точно. Вторжение гуннов датируется около 375 года, поход Кащея-Винитария можно датировать периодом после 380 года (см. ниже), а середина V века – приход булгар, гибель гуннов, исчезновение Черняховской культуры. Все точно. Дату автор мог уточнить в какой-нибудь монастырской библиотеке по любой византийской хронике, ориентируясь, например, по вторжению гуннов или по смерти Аттилы (хотя в византийских хрониках, обычно, дат нет, но именно для IV века датировка облегчается в связи с проведенными тогда церковными «великими соборами», хорошо датированными).

Итак, из четырех упоминаний долетописного периода русской истории, которые можно проверить все четыре вполне корректны, а датировка «вецев» даже и точна (±10-15%). Значит, и две первые фразы вполне можно истолковать так, как они истолкованы.
И одно опровержение

Следует остановиться еще на одной версии. Б.А.Рыбаков предположил, что тюркское происхождение имени «Кашей» говорит о том, что его прототипом могли быть представители кочевых тюркоязычных племен, совершавшие набеги на Русь с IV-V до XVIII-XIX веков. На первый взгляд, так оно и есть. Черняховская культура исчезла в V веке. Гунны пришли в Причерноморье в IV веке, а булгары в V. Можно предположить, что одно (или оба) из этих тюркоязычных племен уничтожили черняховцев, а потом, оставив о себе столь недобрую память, вошли в русский фольклор. Но в действительности все обстоит не так по следующим причинам:

1.Бранная кличка «кащей» (пленник, раб) ни в коем случае не могла быть дана тюркоязычным врагам (русские боролись с набегами крымцев до XVIII века, а хивинцев - до XIX, но за полтора тысячелетия никого кащеями не называли). Потому что и в брани есть свои закономерности (речь идет об устойчивых ругательных оборотах, которые могут существовать сотни лет в фольклорном памятнике). Нельзя одним и тем же словом назвать и врага, и друга, и самого себя. Если человек говорит: «Попал я в полон и десять лет был кащеем у этих...», то дальше могут звучать какие угодно существительные и эпитеты, но слова «кащей» среди них не будет, иначе слушателям речь будет непонятна. Так что реальный Кащей – какой угодно национальности, но не тюрк.

2. Фольклору свойственно описывать необычное. Гунны и булгары были кочевниками, с бытом, резко отличающимся как от славян, так и от других, известных славянам племен, однако описания «Кащеева царства» очень небогаты (в былине и «второй» сказке их нет вообще) и с гуннами не коррелируются. Аммиан Марцеллин [1993: 391-392] пишет поразившие его подробности о «гуннах, словно приросших к лошадям», о кибитках, «незнании огня» (умении обходиться без костров зимой) и т.п. Где столь красочные детали в русском фольклоре? Во «второй» сказке у Кащея, правда, есть волшебный конь, но Иван нашел лучше его. И это все.

3. Внешность. Аммиан Марцеллин, а также Иордан [1997: 85] передают впечатления очевидцев, впервые увидевших монголоидов-гуннов (похожи на чурбаны, щеки изрезаны железом и т.п.). Но ведь точно такое же впечатление они должны были произвести и на славян. Почему же «бояны» и «кощунники» промолчали по поводу внешности главного злодея русского фольклора? Получается, что внешне Кащей и его войско выглядели вполне европеоидно. «Народные сказки воздерживаются от воспроизведения внешнего портрета Кащея. Лишь в исключительных случаях она характеризует его старым и седым стариком “с длинной бородой”... с клыками “как у борова”... , называет “старым псом”..., представляет “Сам с ноготок, борода с локоток” и т.п.. Однако, он может выглядеть и иначе: молодым, могучим, под стать богатырю, способным поднимать меч “в пятьсот пуд”, сражаться с противниками один на один и побеждать. В большом же количестве вариантов судить о внешности Кащея не представляется возможным – это эфемерное существо, которое летает, висит на одном волосе, горит и не сгорает в огне и т.п.» [Новиков 1974: 217-218]. Следует заметить, что все три как будто противоречивых портрета Кащея (седой старик, могучий богатырь, «эфемерное существо») совершенно точно подходят к историческому Германариху-Востроготу. Тот в период своего наивысшего могущества был очень стар, но был предводителем грозных богатырей и, значит, по закону жанра, сам был великим поединщиком. А самого его мало кто из славян и видел; для большинства он так и остался чем-то эфемерно-зловредным.

4. «Женщины – пленницы Кащея – составляют главный и, в сущности, единственный предмет его хищений. Однако, нужно сразу оговорить, что желания Кащея в этом отношении небезграничны. Напротив, он стремится овладеть только одной женщиной, к которой сохраняет удивительное постоянство, привязанность и доверие и от которой стремится добиться также ответного внимания и благосклонности» [там же: 195]. Трудно себе представить что-либо, более непохожее на печенегов и половцев последующих веков, которые, во время своих набегов, хотя и захватывали в плен и женщин тоже, но в «постоянстве, привязанности и доверии» к ним никак замечены не были.

Таким образом, нет никаких оснований считать прототип Кащея тюрком, хотя имя это безусловно тюркское.


Заключение к главе I

Таким образом, в результате анализа всех источников удалось установить следующее:
1.Кащей Бессмертный русского фольклора ни в коем случае не может считаться персонажем, происхождение которого относится к глубокой древности. Подтверждением этому служит как отсутствие у него волшебных или каких-либо других способностей, которыми обычно обрастают древние фольклорные персонажи, так и локальность этого образа – он практически неизвестен за пределами восточнославянской территории. Поскольку персонаж с этим именем (и в сходных сюжетах) фигурирует и в самой древней русской былине, и в самых поздних волшебных сказках, формирование этого фольклорного образа можно уверенно датировать первой половиной I тысячелетия н.э.

2. Именно в этот период III-IV вв. н.э. по соседству с территорией восточных славян располагалось протогосударственное образование – союз остроготов, возглавляемое, по данным древних историков, его вождями: Германарихом и Винитарием. Отношения между славянами и готами, по тем же данным, были далеко не дружественными и, несомненно, именно вскоре после столкновения с остроготами славяне резко изменили свой образ жизни – вместо экономики, не европеоидно.

С учетом всего сказанного, можно прийти к выводу: сказочный и былинный Кащей восточнославянского фольклора имел реальный прототип в лице исторического «короля» остроготов Германариха и (вероятно) Винитария. Таким образом, при изучении ранней истории восточных славян, можно привлечь в качестве источников эти фольклорные сюжеты.
Глава II. Реконструкция исторических событий

Таким образом, для решения задачи реконструкции последовательности событий III-IV веков в Причерноморье имеются три группы источников:

Письменные – «Римская история» Аммиана Марцеллина IV в., «Гетика» Иордана VI в. и некоторые другие.
Данные об археологических культурах этого и смежных периодов.
Памятники фольклора восточнославянских и западноевропейских народов:
«Слово о полку Игореве» (в той его части, которая основана на древнерусском фольклоре);
восточнославянские сказки, персонажем которых является Кащей;
русские былины, сюжеты которых восходят к данному времени: «Иван Годинович» и некоторые другие;
западноевропейские эпические произведения: «Старшая Эдда», «Песнь о Нибелунгах», сказания о Дитрихе Бернском.


Только сопоставлением всех этих источников можно получить картину исторических событий указанного периода. Следует, однако, заметить, что весьма немногие исторические исследования могут претендовать на роль абсолютной истины, даже и те, которые не используют в качестве источников данные фольклора. Поэтому предлагаемая ниже реконструкция по необходимости будет более или менее гипотетичной (в частности, – предполагаемое отождествление Германариха и Винитария). Однако можно надеяться, что этой гипотетичности здесь будет все-таки менее, а не более, чем у других исследователей этого периода.
“Трояновы веки”

В.В.Седов пишет: «Ядром формирования Черняховской культуры, как можно полагать на современном уровне знаний, было верхнее Поднестровье, а основой ее стали древности волыно-подольской группы пшеворской культуры (зубрицкая группа или культура, по Д.Н.Козаку), датируемые второй половиной II в. и сложившиеся в условиях взаимодействия пшеворского населения с позднезарубинскими и липицкими племенами. В первой половине III в. черняховская культура стала распространяться в юго-восточном и южном направлении, по всей вероятности, в результате миграции ее носителей» [2002: 169]. «В Киевском Поднепровье носители черняховской культуры (с вельбарскими культурными элементами) поселяются лишь в самом начале IV в. ... Увеличение территории этой культуры было результатом перемещения ее носителей и включения в генезис черняховского населения различных аборигенных племен» [там же: 171].

Б.А.Рыбаков также отстаивает тезис, что черняховское население было, в основном, славянским. «В небольших долях на южной и юго-западной окраинах основной черняховской области присутствуют признаки старой или чужеземной обрядности: скорченные трупоположения (4% от общего числа; архаизм), катакомбы (2%; сарматы), ямы с заплечиками (5%; левобережный признак), повторный обжиг посуды при трупосожжениях (3%; пшеворский, западнославянский признак)» [2001: 92].

Рис.3 Ритуальная чаша из Лепесовки (IV в.) с изображениями
древнеславянских календарных символов


П.Н.Третьяков не согласен с отождествлением черняховцев с предками восточных славян: «Словом, черняховское население и раннесредневековые славяне были племенами совершенно различной исторической судьбы, жизнь которых протекала в неодинаковых условиях, в частности, в разных отношениях к римскому миру. Несомненно, что черняховские племена не являлись предками раннесредневековых восточных славян.» [1982: 14]. Однако, этот же автор, объясняя единообразность черняховской культуры (несмотря на ее полиэтничность), дает такое объяснение «исторической судьбе черняховских племен»: «Дело в том, что черняховская культура существенно отличалась от многих древних культур восточноевропейского юга, имевших ярко выраженную этническую специфику. Большинство основных элементов черняховской культуры – явление отнюдь не этническое, не самобытное, а конкретно историческое – закономерный результат длительного развития различных племен в условиях периферии позднеантичного Причерноморья. В таких условиях этнические особенности культуры этих племен были в значительной степени утрачены. Аналогичные явления наблюдались в III-IV вв. среди жителей центральных областей Европы – соседей северных провинций Рима. И здесь, как и в Причерноморье, культура характеризовалась прежде всего тем, что была создана усилиями ремесленников, представляла собой продукт развитого ремесла, труда гончаров, ювелиров, кузнецов и других профессионалов, реализующих свою продукцию на рынке. Эта культура была результатом развитой торговли, как внутренней, так и с провинциями Рима» [там же: 20-21]. Нетрудно заметить противоречие в аргументации данного автора: доказывая культурные различия черняховцев со славянскими и протославянскими племенами более раннего и более позднего времени [там же: 13-17], он сравнивает культуру общества с товарной экономикой («развитое ремесло», «рынок», «торговля») с культурами народов, живущих натуральным хозяйством. Кто же сомневается в том, что купленная на рынке посуда всегда будет отличаться от вылепленной самим хозяином? А также и в том, что образцы этой покупной посуды могут восходить к модным общеимперским типам, а отнюдь не к «самобытным»? В таких условиях «этнические особенности культуры» неизбежно должны были отойти на второй план, но ведь утрачены они не были. Например, ритуальные чары черняховцев, найденные в Лепесовке, содержат прообразы именно славянских культурных символов [Рыбаков 2000: 157-159] (см. рис.3). Таким образом, славяноязычие, по крайней мере, немалой части «черняховских племен», можно считать несомненным. Кроме того, уже говорилось, что выражение в «Слове о полку Игореве» – «вечи Трояни» как определение счастливых для предков древних руссов времен трудно связать с каким-либо другим периодом и другим местом, чем период существования Черняховской культуры в Причерноморье.

В качестве доказательства славяноязычия племен черняховской культуры Б.А.Рыбаков [2001: 72] пишет о русской мере объема (главным образом, - зерна) «четверик», название которой, по его мнению, является калькой с латинского «квадрант» и восходит к временам широкой торговли хлебом черняховцев с римлянами. Безусловно, одного этого примера мало, но есть и другие данные языка, свидетельствующие о широких контактах древних славян с римлянами.

М.Фасмер [1986 т.2: 261] пишет: «Кметь… скорее всего, заимствовано из лат. comes… через народнолат. сometia… Менее вероятно объяснение из исконно славянского…». Исследователь пишет, что слово это встречается в древнерусском, болгарском, сербохорватском, черногорском, боснийском, словенском, чешском, словацком, польском, а из славянских языков заимствовано литовским и древнепрусским. Последнее обстоятельство говорит о том, что заимствование произошло в весьма древние времена: во всяком случае – до появления в славянских землях латиноязычных католических миссионеров.

Другие примеры. «Грек… заимствовано через латинское graecus из греческого… Начальное ударение говорит о том, что заимствование получено не непосредственно из греческого» [Фасмер 1986 т.1: 455]. Правда, А.Г.Преображенский [1958: 157] приводит два варианта этимологии – из латинского через греческий и непосредственно из латинского.

«Коляда… заимствовано из латинского calendae, не через греческий». Это слово есть в украинском, белорусском, старославянском, болгарском, сербохорватском, словенском, чешском, польском языках [Фасмер 1986 т.2: 299-300]. «Коляда… первоисточник латинское calendae. Трудно сказать, каким путем вошло, но во всяком случае коляда=calendae» [Преображенский 1958: 341].

Слово царь, по предположению М.Фасмера [1986 т.1: 290-291] происходит от лат. caesar через готское kaisar “Менее вероятно непосредственное возведение к латинскому caesar… Латинское слово не отражено ни в румынском, ни в албанском языках». Следует, однако, отметить странность такого готского посредства – если древнерусское цьсарь происходит от готского kaisar, то куда делся германский дифтонг (в русском языке он должен был бы дать или два гласных, или гласный+согласный) и почему из готского k появилось русское ц? Гораздо более вероятным представляется, что русское цьсарь появилось непосредственно из латинского caesar; звонкий латинский s превратился в глухой по аналогии с греческим кесарь (многие купцы восточной части Империи, несомненно, лучше владели греческим языком, чем латинским). Таким образом, для перехода латинского caesar в древнерусское цьсарь (с последующим падением глухого ь) достаточно было перенесения ударения с первого слога на второй – процесс, обычный в русских диалектах (ср., например искра, свекла и др. с ударениями как на первый, так и на второй слоги). Приведенный же выше М.Фасмером факт отсутствия аналогичного слова в румынском и албанском языках ничего не доказывает. Правитель Рима того периода назывался четырьмя латинскими терминами-титулами (кроме латинских, бытовали и греческие, особенно на Востоке) – цезарь, август, принцепс и император (впоследствии, в III-IV вв. распространилось обозначение dominus («господин»)). Совершенно ни на чем не основано предположение, что на всей территории Империи и в прилегающих землях популярность всех этих терминов была одинакова. В Дакии и Иллирии (будущих Румынии и Албании) стояли римские легионы, вполне логично предположить, что там для обозначения суверена использовалось его солдатское обозначение – император (слова Октавиана Августа: «Я господин (dominus) для рабов, император для воинов, принцепс для всех остальных»). За пределами Империи, на ее северо-восточной периферии вполне мог получить распространение другой термин – цезарь, тем более, что он был до некоторой степени созвучен скифо-сарматскому слову кшайя – «царь».

Указанные заимствования трудно датировать периодом до I в. н.э. (когда римляне впервые появились в Причерноморье) и после V в. (падение Западной Римской империи). Наиболее же вероятными являются II-IV вв., когда во многих пограничных с Империей землях археологами отмечаются черты, характерные для провинциальноримских культур. Но, хотя такие черты (изделия римских ремесленников или предметы, сделанные по римским образцам) проникают далеко на север, вплоть до Финского залива [Седов 2002: 353], далеко не обязательно, чтобы на столь большом расстоянии распространялись и лексические заимствования из латинского языка. В отношении славян, живших в лесной зоне (например, зарубинской культуры) трудно себе представить, чтобы они переняли от редких римских купцов слова грек и календы. Для того, чтобы перенять этноним, надо знать народ, который таким словом обозначается, а «календы» – это первый день месяца, в который у римлян было принято платить проценты по долгам. Оба заимствования предполагают весьма тесные контакты славян с латиноязычными торговцами (если не поездки на родину этих торговцев). Об этом же говорит и заимствование слова кметь (в большинстве славянских языках оно имеет весьма уважительную семантику). Заимствование слова «царь» также предполагает довольно близкое знание славянами политического устройства в Средиземноморье того периода.

Все эти заимствования позволяют предполагать славяноязычие носителей Черняховской археологической культуры (во всяком случае – значительной их части). Это связано с тем, что из всех предположительно славяноязычных археологических культур первых веков нашей эры, Черняховская культура отличается признаками весьма широких торговых контактов с Империей.

Следует сказать несколько слов о хозяйственной жизни черняховцев, о том, почему им удалось добиться «экономического расцвета» [Седов 2002: 161], а многим их предкам и потомкам – нет. На территории нынешней Украины самые плодородные земли находятся в лесостепной и степной зонах, но эти зоны подвержены двум бедствиям: периодическим засухам и постоянным набегам степных народов. Оба этих фактора заставляли народы отступать в неплодородную лесную зону или, по крайней мере, сокращать запашку до самых минимальных размеров. Очевидно, черняховцам удалось разрешить обе эти проблемы. Как мог решаться вопрос с неурожаями в зоне рискованного земледелия – в Поднепровье? В XIX веке степные помещики решали вопрос просто: держали переходящий запас хлеба на несколько лет. Но во II-IV вв. это имело мало смысла; если племя запасло бы в амбарах зерна на десять лет, это гарантировало бы только то, что в неурожайный год десять окрестных племен за их хлебом и придут. Черняховцы придумали другой способ борьбы с капризами природы – они оставляли запас хлеба только до нового урожая (В.В.Седов пишет о зерновых ямах емкостью до 12 центнеров [2001: 158]), а остальное зерно продавали римлянам; полученные монеты и драгоценности закапывали в землю и в случае неурожая покупали хлеб в той же Ольвии. Именно с этим – с возможностью спастись от голода в случае нескольких засушливых лет кряду – и связано благотворное влияние на их хозяйство рынков Римской империи, а не заимствование у римлян неких достижений. Но это требовало постоянной заботы о безопасности торговых путей. Эта забота, а также необходимость решения второй проблемы – набегов сарматов (аланов) из Степи – необходимо требовала политического единства (отсутствия междуусобных войн, военный союз всех племен, во всяком случае – запрещение вступать в союз с агрессором против других черняховских народов).

«Вместе с тем необходимо отметить тот парадоксальный факт, что, если по уровню социально-экономического развития население Лесостепной Украины в позднеантичное время стояло на более высокой ступени, чем в скифское, то степень социально-имущественной стратификации в рамках лесостепных княжеств VI-V вв. до н.э. была неизмеримо более явственной» [Павленко 1989: 236]. Данный автор удивляется тому, что народ, стоящий еще на стадии первобытного общества, мог достигнуть такого уровня «социально-экономического развития», в частности, «институционализированной военно-политической власти» [там же], но так бывает. Указанные выше требования политического единства всех черняховских племен в условиях классового общества («социально-имущественной стратификации»), практически могут быть решены только одним путем – образованием единого государства, иначе своекорыстные интересы мелких владык сведут на нет любые договоренности по защите общих экономических интересов. Но, если этой «стратификации» еще нет, то и политический союз всей «трояновой земли» может существовать достаточно длительное время – слишком очевидны для всех преимущества соблюдения договоров с соседями и слишком жалка жизнь тех народов, которые встают на скользкую дорогу грабительских войн. Эти соображения столь весомы, что не имеет даже особого значения неоднократно упоминавшаяся полиэтничность черняховских народов – и «вельбарцам», и «позднескифам» также умирать с голоду не хотелось. Со временем, однако, появляется и «стратификация», и происходят события, о которых будет рассказано ниже.

Несколько забегая вперед, следует сделать некоторое уточнение по упоминавшимся в главе I русским фольклорным источникам. Вероятно, три фольклорных сюжета – две сказки о Кащее и былина об Иване Годиновиче зародились у трех различных групп восточных славян. Достаточно сравнить Марью Моревну из сказки с Настасьей из былины, как станет крайне маловероятным, что оба сюжета исходили из уст одних и тех же рассказчиков. Речь идет о тех временах, когда и сказки, и былина были вполне историческими преданиями и когда даже сомнение в истинности их у слушателей не могло возникнуть – если не верить преданиям отцов, то чему люди племен, не имевших письменности, могли верить? Н.В.Новиков [1974: 16-22] пишет о том, что волшебной сказке «верят и не верят», еще в XIX веке, а часто к ней и относились вполне серьезно, хотя к тому времени уже тысячу лет существовала русская письменная культура и, как было указано, сказка – это никак не историческое предание. Естественно было бы соотнести эти пока гипотетические культурные «группы» с реальными археологическими «сгустками» черняховской культуры (союзами тех самых «черняховских племен»).

Крупный «сгусток» на Роси и в Среднем Поднепровье можно соотнести с россами, росичами (см. главу I). Такой же крупный между Днестром и нижним Днепром - Б.А.Рыбаков [2001: 26-27] соотносит с летописными тиверцами. В излучине Днепра – менее крупный, соотносимый с уличами [там же]. Так в дальнейшем эти союзы племен и будут называться. Вероятно, сюжет «первой» сказки исходит от россов. Женский персонаж здесь совершенно непорочен. Она вполне невинно со своей стороны похищена Кащеем и использует близость с ним только для того, чтобы помочь герою его убить. Только в этой сказке есть некоторые сведения о Кащеевом царстве (в других источниках их нет совсем). Можно добавить, что «пиратский» вариант былины, вероятно, того же происхождения, т.к. там идет речь о торговом пути по Днепру – жизненно важной коммуникации для россов IV века. Видимо сюжет былины о Даниле Ловчанине (см. выше) также относится к тому же союзу.

К происхождению в союзе племен уличей можно возвести былину об Иване Годиновиче. Уличи находились ближе всех к владениям остроготов (которые, как все тогдашние германцы, не умели жить с соседями в мире) и крайне нуждались в поддержке союзников из родственных племен. А в тылу у них находились «вероломные росомоны». Отсюда – крайняя нетерпимость к женскому персонажу (даже ее отца назвали не князем, а «гостем», во многих вариантах помещают его не в русский Чернигов, а в самую враждебную на взгляд сказителя землю (Литва, Орда и т.п.). В.Я.Пропп [1999: 134] пишет, что многие исследователи отмечали крайнюю жестокость описания казни Настасьи в этой былине. Для большей нравоучительности сюжета казнь княгини Лебеди, совершенная Германарихом была приписана Ивану Годиновичу – отношение рассказчиков к княгине и ее племени очевидно из этой детали. В то же время географически излучина Днепра находится ближе всего к владениям гуннов – удобнее для «заговора» (посольства) к ним. В этом же союзе зародился и сюжет другой былины (или исторической песни), которая впоследствии была сильно переработана и в этом измененном виде дошла до нас как былина о Михаиле Потоке (но сохранила некоторые черты своего древнего варианта).

«Вторую» сказку следует связать с тиверцами. Они позже всех познакомились с готами (герой впервые увидел Кащея, когда тот уже «висел на цепях»). Дальнейшие события сказки также коррелируются только с событиями «второй» войны. Отношение к женскому персонажу в целом благожелательное, но сдержанное – герой борется с богатыршей Марьей Моревной, она – не своя, хотя и достаточно симпатична. Именно так, очевидно, к россам относились тиверцы. Почти столь же сдержанное отношение здесь и к Кащею – последний, хотя и злодей, но, в отличие от других источников, во «второй» сказке какие-то человеческие чувства ему не чужды – в благодарность за свое освобождение он рубит героя только после двух предупреждений.

В.В.Иванов и В.Н.Топоров пишут о развитии образа былинного Святогора: «В реконструкции Святогор – хтоническое существо, возможно, открыто враждебное людям… В этом [последующем – В.Б.] “улучшении” образа Святогора сыграл роль и внешний фактор – эпитет “святой”. Но сам этот эпитет, как и все имя Святогора, является, видимо, результатом народно-этимологического “выпрямления” первоначального имени, близкого названиям типа Вострогор, Вострогот, принадлежащим мифологической птице, связанной с горами в “Голубиной книге” (“Вострогор – от птица да всем птицам птица”, “Вострогот птица вострепещется, а Фаорот гора вся да восколеблется” и т.п.)» [Мифология 1998: 491]. Заметим, что «народно-этимологическому выпрямлению» подвергаются, как правило, заимствованные иноязычные слова и заимствовано было именно слово «Вострогот» («Вострогор» – это уже первая стадия «выпрямления» под влиянием русского слова «гора»); о происхождении имени «Вострогот» от вождя остроготов – Кащея – говорилось в предыдущей главе). Таким образом, если исследователи правы в отношении изменений в образе и имени Святогора, получается, что былины о Святогоре (речь идет о немногочисленных ранних сюжетах, связанных с этим образом, точнее – только двух из них [Пропп 1999: 345]) также восходят к коллизии IV в.; этот ранний Вострогот – будущий Святогор также имеет своим прототипом Германариха-Кащея (хотя и не «хтонического», но в то время, действительно, открыто враждебного людям»). Вполне логично отнести формирование сюжетов об этом зловредном, но могучем и в чем-то даже симпатичном персонаже (учитывая, что те же черты имеет и Кащей из «второй сказки») также к племенному союзу тиверцев – победителей остроготов.
Появление готов

Готы появились в Причерноморье в конце II - начале III в.н.э. Судя по всем источникам, которые о них сообщают, готское общество рано вступило в стадию военной демократии. Везеготы поселились к северу и северо-востоку от низовий Дуная и вскоре стали совершать набеги на земли Империи, они также часто ходили в грабительские морские походы по Черному морю (корабли им предоставляли греческие города в Крыму) [Моммзен 1995 т.5: 211]. Остроготы поселились у берегов Азовского моря. Интересно именно разделение союза готских племен на «восточных» и «западных». Посмотрев на карту [Рыбаков 2001: 30], можно увидеть, что расположение находок археологической черняховской культуры лежит как раз между «восточными» и «западными» готами. В общем, это естественно, что пришельцы из Скандинавии, а также племена, увлеченные последними за собой, заняли «свободные» малонаселенные земли. «Очевидно, что в столь плотно заселенном районе [Нижнем Подунавье – В.Б.] мест, удобных для поселений (занятий земледелием, скотоводством) было, по-видимому, недостаточно" [Лавров 1999: 183]. Везеготы, имеювшие границу с богатой Римской империей, вложили всю свою ярость, столь характерную для эпохи Великого переселения народов, на попытки вторжения в имперские владении, а это даже в III веке было более, чем непростой задачей. Легко можно понять, что воевать со славянами (тиверцами) у них не было никакого желания – и незачем, и рискованно вести войну на два фронта. Тиверцев (уже говорилось об их общественном строе) также мир на Западе вполне устраивал. Поэтому археологи отмечают в западных черняховских районах даже некоторое количество смешанных «черняхоидных» поселений [Рыбаков 2001: 27]. На востоке все было по-другому. Широкое Черное море отделяло остроготов с их бьющей через край воинственной энергией от богатых римских земель. Пиратские набеги не могли удовлетворить их жажду золота и славы (а заодно, некоторым кровопусканием охладить пыл воинов). Следует добавить, что Т.Моммзен [1995 т.5: 170], говоря о готских пиратах на Черном море в эту эпоху, подчеркивает, что участие собственно готов в этих набегах не было особенно значительным, кроме того, он указывает, что морским центром нападений была гавань Тира в устье Днестра. Получается, что роль остроготов в морском пиратстве была совсем незначительной – на запад от Днестра жили везеготы, на восток – тиверцы. Остроготам оставалось разве что заниматься «правонарушениями» на Днепре, а также мелкими пиратскими набегами на южное побережье Черного моря из устья Дона. И вполне естественно, что избыток своих сил готы расходовали на войны с западными соседями – тиверцами и уличами (как только сумели «покорить» приазовские племена и построить сколько-нибудь устойчивый союз).

Б.А.Рыбаков отстаивает точку зрения о полном мире в Причерноморье на протяжении трех веков, хотя сам же он пишет о существовании 16 городищ по нижнему Днепру [2001: 27]. Если уж сама Империя даже во II в. н.э. (начиная с даков и маркоманов), не говоря уж о веке IV, вся сотрясалась от набегов «варваров», то говорить о том, что «варвары» почему-то обходили Днепр и Днестр стороной, весьма странно. Вероятно, действительно, обходили. Но потому и обходили, что на собственном печальном опыте убедились в прочности днепровских крепостей и в несокрушимости выходящего в поле ополчения. Академик Б.А.Рыбаков с этим не согласен. Он полагает, что славяне этого периода не подвергались опасности нападения, указывая на отсутствие городищ вокруг селений (не считая упомянутых 16 крепостей?) и отсутствие оружия среди археологических находок [там же: 93]. Однако, сам отмечает, что границей между готскими и славянскими поселениями был нижний Днепр [там же: 27], серьезная водная преграда. Следует сказать, что строительство укреплений вокруг каждого села – мера, способная быть эффективной только против набегов совсем маленьких группок всадников, да и то, мало смысла защищать городище, если будут вытоптаны поля. Если же противник серьезнее, чем несколько десятков всадников, то от укрепления каждого села – один вред. Множество маленьких гарнизонов, рассеянных по мелким крепостям, могут быть уничтожены один за другим совершенно незначительным отрядом противника (но над каждым отдельным гарнизоном этот отряд будет иметь подавляющее превосходство, а жители не смогут даже разбежаться по лесам, потому что сами загоняют себя в эту ловушку). Поэтому никогда на Руси, если не упоминать совсем древних времен (VI-IV вв. до н.э. и ранее), не пытались оборонять каждую деревню. И на границе с «Диким полем» X-XVIII веков, и на Псковском порубежье XIII-XVI веков тактика была только одна – армия (или ополчение) пытается перехватить вражеское войско в поле и разбить его, а в случае поражения или слишком превосходящих сил противника, войска отходят в крепости и туда же прячутся жители окрестных сел с частью имущества. Именно такую единственно возможную тактику применяли славяне против готов, построив крепости на высоком берегу за широким Днепром, поднимая ополчение в случае нападения.

Теперь по поводу отсутствия оружия среди черняховских находок. Интересно было бы сопоставить это с письменными источниками. Иордан [1997: 84]: «Германарих... двинул войско против венетов, которые хотя и были достойны презрения из-за [слабости их] оружия...». Сирийский автор VI в. Захарий Ритор (его сообщение о «народе Рос»): «... Оружия у них нет» (цит. по [Фроянов 1988: 19]). Странность заключается в том, что «слабость» и даже «отсутствие» оружия, как кажется, не мешали славянам одерживать победы над врагами. Иордан пишет, что в том же IV веке анты, в частности, разбили остроготов Винитария в первом сражении [1997: 108], а в VI веке венеты и вообще «свирепствуют повсеместно» [там же: 84], хотя количество оружия среди археологических находок не увеличилось (к этому же веку периода Великого расселения славян относится и сообщение Ритора). В чем же здесь дело? Совершенно курьезным выглядит предположение Л.Нидерле [2001: 411] о том, что оружием славян в этот период служили только заостренные колья, луки со стрелами и плетеные или деревянные щиты. Пахали землю сложными железными плугами [Седов 2002: 155-162], а на медведя или на врага выходили с кольями?! Однако, эта кажущаяся несуразность разрешается просто. В условиях далеко зашедшего общественного неравенства оружие играет двоякую роль в обществе. Помимо своего очевидного предназначения – убивать врагов – оно играет еще и роль маркера социальной принадлежности. Начиная уже со стадии военной демократии, воины сильного племени используют оружие для того, чтобы выделить себя из числа представителей слабых племен, вынужденных платить дань, и из числа низших слоев собственного племени, не имеющих права носить оружие. Оружие для этого применяется прямо – для подавления недовольства покоренных и косвенно – для психологического давления на последних. Отсюда почтение к оружию (даже самому примитивному), отсюда хвастовство им, отсюда и презрение к «серым мужикам», а также погребальные ритуалы с оружием. Славяне (чье общество, как было указано, находилось в стадии первобытной демократии) выходили на бой с готами, вооруженные лесорубными топорами и охотничьими рогатинами. Вероятно даже, что вместо последних использовали то, что впоследствии русские охотники называли «складенец» – цельнометаллический кинжал на кожаном ремне, который перед боем может насаживаться на подходящее древко (современные уголовники такое оружие называют «зуб»). Это вооружение славянского ополчения весьма мало уступало вооружению готских дружин (на тот период, в основном, - копья и секиры), и, если готы и одерживали победы, то только за счет лучшего владения этим оружием (см. далее). Однако, увидев противника, вооруженного «мужицкими» топорами и складенцами, готам было трудно сдержать удивление, а то и «презрение», что, впрочем, не мешало при случае от этого противника и бежать. Именно потому, что при «военной демократии» этой демократии бывает немного, В.П.Алексеев и А.И.Першиц [Алексеев 2004: 283] считают этот термин неудачным, полагая, что лучше называть этот строй «военно-племенной организацией».

Таким образом, следует сделать вывод, что хотя славяне «Трояновых веков», действительно не боялись нападения извне, но это было не потому, что у них не было врагов, а потому что при любом набеге брало оружие все племя, при большом нашествии – вся «Троянова земля», и враг быстро убеждался в своем легкомыслии – неприятностей много, а добычи – увы (в III-IV веках еще не было столь дотошных археологов).

Следует сказать, что В.В.Седов [2002: 187] причисляет «черняховское» население Нижнего Днепра к готам. «...Нельзя утверждать, что носители черняховских древностей Нижнего Поднепровья были исключительно готы. Население и здесь было полиэтничным, но германский этнический элемент, очевидно, более заметен, чем в других регионах черняховской территории. По всей вероятности, это был своеобразный центр остроготов, откуда они распространяли свое военно-политическое господство на население соседних земель» [там же: 194]. Это утверждение довольно странно, поскольку сам исследователь пишет не о превалировании (пусть даже местном) элементов «вельбарской» культуры (связываемой с готами), а только о том, что они «более заметны». В другом месте: «В лесостепной части черняховской территории наиболее отчетливо вельбарские элементы фиксируются в могильниках...[перечисляются могильники – В.Б.] …На большинстве памятников они составляют небольшой процент. Исключением является некрополь Косаново, в котором среди лепной керамики около трети принадлежит к вельбарским формам» [там же: 183-184]. К сожалению, по поводу низовьев Днепра В.В.Седов не дает количественного соотношения вельбарских и других элементов, но можно предположить, что и там имеющих вельбарские признаки не более трети (судя по его карте [там же: 183]). Гораздо более правдоподобно другое его предположение: «Археологические материалы подтверждают появление новых племен в районе Мэотиды в 40-50 гг. III в., и среди них могли быть остроготы из Северо-Западного Причерноморья» [там же: 185]. Поскольку именно Мэотида (Азовское море) древними историками определяется как главный ориентир в локализации остроготов, то, вероятно, здесь и был их «своеобразный центр, откуда они...» и т.д. В Нижнем же Поднепровье жило население этнически довольно пестрое, но ведущее вполне «черняховский» образ жизни (выращивание хлеба, торговля хлебом, совместная оборона от общего врага) и к союзу остроготов, где общество находилось на стадии военной демократии, отношения не имело. К тому же носителями вельбарских элементов в культуре, как пишет опять же сам В.В.Седов, не обязательно должны являться готские или вообще германские племена [там же: 184].

Еще раз следует уточнить суть различий между разноплеменными черняховцами и столь же разноплеменными готами. У первых, если и стала выделяться племенная знать, но подавляющего влияния на соплеменников она не имела, и собственное благополучие связывала с процветанием всего племени. Это выражалось в ее заботе о сохранении «черняховского образа жизни», который необходимо включал и коллективную оборону всей «черняховской общности» против общего врага – всех тех, кто предпочитал военный грабеж обычному труду. Понятно, что общий образ жизни весьма способствовал общности культуры, нивелировке различий, а то и ассимиляции первоначальных субстратов. Древнеславянский язык был, по крайней мере, «языком межнационального общения» во всей «трояновой земле», а более вероятно, что бывшие сарматы, бывшие «вельбарцы», бывшие «позднескифы» и др. к концу IV века стали забывать свои древние языки. Общество же готов с самого начала предстает в виде военной демократии, когда война считается единственным достойным занятием для свободного человека. «Готы исторических трудов того времени – собирательное обозначение этнически различных племен, подвластных этому германскому племени» [там же: 196-197]. Археологически это выражается в невыразительности готских поселений (грабеж в III-IV веках был для них слишком убыточным занятием, чтобы отразиться в находках, а продукты производительного труда крайне невыразительны по причине презрения к последнему, а также весьма разнородны в связи с разнородностью племен, ведущих «готский» образ жизни). Это бьющее в глаза несоответствие – бедность археологии несомненно могущественного племени и сбивает с толку исследователей, заставляя их подыскивать готам более «подходящую» по выразительности археологию. В.П.Буданова [О трансформации 1999: 17] пишет о неудачных попытках подыскать готам III-IV вв. подходящую археологическую культуру: «Но как раз это и оказалось невозможным. Несмотря на многочисленные попытки положительного решения этого вопроса, готы и сегодня остаются археологически не атрибутированными, а их материальные памятники – неизвестными. Открытие черняховской культуры лишь осложнило решение этой проблемы, а признаваемая готской вельбарская культура не соответствует масштабу исторической активности готов, отраженной в письменной традиции». Таким образом, в рассматриваемый период в Причерноморье сложились две культурные общности – в значительной степени, славяноязычное общество черняховцев, заинтересованное в сохранении мира, и в значительной мере германоязычный союз племен остроготов, вся жизнь в котором была направлена на ведение грабительских войн. Легко заметить несовместимость этих двух образов жизни, которая заставляла даже «вельбарцев» по происхождению выставлять ополчение против набега их Мэотидских собратьев.

В отношении остроготов можно вполне уверенно считать, что они часто пытались нападать на славян, но первое время без малейшего успеха, о чем единодушно говорят и Иордан, и русский фольклор (события в сказках, в былине и у Иордана начинаются с гораздо более поздних реальных событий). Это, впрочем, неудивительно: разрозненные, разношерстные племена («готы» только по названию) посылали разрозненные, разношерстные, слабые дружины, которые устилали в течение веков своими костями не только границы Римской империи, но также, очевидно, и Днепровский рубеж «Трояновой земли». Но потом ситуация стала меняться. На сцене появился Кащей.
Кащеево царство

Иордан пишет [1997: 83-84]: «После того, как король готов Геберих отошел от дел человеческих, через некоторое время наследовал королевство Германарих, благороднейший из Амалов, который покорил много весьма воинственных северных племен и заставил их повиноваться своим законам. Немало древних писателей сравнивали его по достоинству с Александром Великим...» затем перечисляются подвиги Германариха и покорение народов, а дальше: «Он властвовал, таким образом, над всеми племенами Скифии и Германии, как над собственностью». Один из «древних писателей» – Аммиан Марцеллин [1993: 494], говоря о вторжении гуннов, дает такое сообщение: «...Они [гунны – В.Б.] смело прорвались внезапным нападением в обширные и плодородные земли Эрменриха, весьма воинственного царя, которого страшились соседние народы из-за его многочисленных и разнообразных военных подвигов». Современные исследователи уже достаточно сказали (см., например, [Рыбаков 2001: 25-31]; [Иордан коммент. Скржинской: 265]), о преувеличенности предположений некоторых историков об «империи Германариха». В самом деле, что за странная империя, в которой подданные живут так далеко (какие-нибудь «васинабронки»), что от них нет никакой пользы сюзерену, изнемогающему в жестоких войнах на берегу Азовского моря? Можно еще добавить, что упоминаемый «король Геберих» был предводителем везеготов (судя по его подвигам), а то, что вождь остроготов Германарих упоминается в одной фразе с ним, говорит только о том, что автор механически связывает предания разного происхождения и имеет весьма смутные представления о географической изоляции остроготов от везеготов. Чтобы лучше понять положение Иордана, надо вспомнить, сколько труда, времени и крови потратила Москва на подчинение Твери (всего-то на расстоянии немногим более 150 км) и для сравнения - время и усилия, требуемые для покорения громадной территории от Урала до Камчатки (заняло всего около полувека). Пожалуй, если бы историк времен Петра I не имел под рукой летописей (а Иордан сколько-нибудь систематизированных источников готского происхождения не имел), и был бы столь же нетверд в географии, как автор «Гетики», то он просто обязан был бы поместить Тверь и Рязань где-нибудь у берегов Тихого океана.

Таким образом, с «империей» ясно. Германарих (он же Кащей), действительно, был «весьма воинственным царем», совершившим «многочисленные и разнообразные военные подвиги». То, что именно он объединил разрозненные племена Приазовья и Крыма в мощный союз остроготов, несомненно. Это доказывается хотя бы тем, что и Иордан до Германариха пишет только о вождях везеготов. Уже упоминалось, что в западноевропейском фольклоре Германарих оставил более, чем заметный след (для сравнения – такие могучие вожди, как овладевавшие Римом вестгот Аларих и вандал Гензерих, не упоминаются в самых известных памятниках германского эпоса совсем). Итак, племена Приазовья Кащей так или иначе вовлек в союз с несколькими готскими племенами, а кто входить в этот союз не хотел (как, например, герулы), те стали «в большей части перебитые».

Рис.4 Римский военачальник Стилихон (убит в 408г). Резьба по слоновой кости (Vв).
В связи с полным отсутствием сколько-нибудь реалистических изображений вождей
германцев времен Великого Переселения народов, портрет
Стилихона-германца (вандала) по происхождению, поможет представить, как выглядел
его старший современник Кащей. Римляне того времени уже весьма мало отличались от варваров.


Стоит пояснить, почему здесь слова «король», «государство» в данном случае закавычиваются. «Держава Германариха», разумеется, не была государством, а сам Кашей не был монархом (во всяком случае, до «второй» войны). Он был просто признанным вождем одного из готских племен. Хотя у него уже, несомненно, была дружина, подчиненная лично ему, но против всего племенного ополчения эта горстка выстоять, безусловно, не могла. И правил Кащей родным племенем не по собственному произволу, а по постановлению народного собрания племени (на тот момент, возможно, уже – собрания воинов ополчения). Другие готские и неготские племена, признавая власть «короля» (тиуданса) добровольно или не совсем, продолжали жить по-старому, но в случае войны должны были предоставить свое ополчение (или малочисленные дружины) в распоряжение верховного вождя. Явно не могла на тот период идти речь о налогах (дани). Племена Приазовья жили натуральным хозяйством, а поэтому взять с них было нечего. Гораздо позже, намного более «развитое» протогосударство Аттилы налогов не ведало. Мы знаем, что на свадьбу Аттилы и Ильдико съехались вожди всех подвластных племен, которые привезли подарки «новобрачному» [Буве-Ажан 2003: 276]. Поскольку же у Аттилы было больше тридцати «законных» жен различного ранга [там же: 72], а правил он 20 лет, понятно, что подобные мероприятия представляли собой регулярный смотр боевых соратников, а заодно и способ замаскированного обложения их данью. За три четверти века до этого в Приазовье навряд ли существовала даже и эта патриархальная система налогообложения. Дружина Германариха, также как и он сам кормились за счет военного грабежа, может быть отчасти за счет пиратства за морем и на Днепре.

Остается нерешенным вопрос о том, кто принимал решения в этом союзе племен об объявлении войны тому или иному народу (а других политических вопросов, собственно, у этого союза, и не было)? Было ли это волевым решением вождя? (Тогда его надо называть королем без кавычек, а государство – монархией). Было ли это функцией совета вождей племен? (А если так, в какой пропорции при «голосовании» учитывались голоса коренных готских и недавно покоренных племен?) Можно рискнуть высказать предположение, основываясь на сообщении Иордана о том, что Германарих умер на сто десятом году жизни (как отмечалось выше, это сообщение автора следует считать если и не совершенно точным, то близким к истине). В описываемый период «собирания земель» в середине IV века Кащей уже был очень старым человеком, пользующимся вполне понятным уважением вождей племен, годящихся ему во внуки (отсюда и его «эпическая» старость – для двадцатипятилетних удальцов (до более старшего возраста они, вероятно, доживали редко) даже семидесятилетний старик кажется просто «бессмертным»). Здраво оценивая настроения молодых головорезов, он всегда принимал решения, устраивающие большинство вождей, и этим добился огромного авторитета. Через двадцать-тридцать лет все привыкли к тому, что вождь принимает только мудрые решения, и перестали пытаться их оспаривать. Кроме того, слишком старый, чтобы самому вести воинов в бой, Кащей должен был доверить это молодым вождям (вероятно, большинство войн и велось небольшими отрядами), а это ставило его в чрезвычайно выгодную позицию. Вожди связывали свое честолюбие с победами на поле боя, у них не было причин рассматривать «короля» как стоящего на их пути к славе. С другой стороны, за любое из частных военных поражений несли ответственность эти низшие вожди. А Кащей укреплял свою славу не только мудрейшего из готов, но и непобедимого (особенно, если он прославился победами в молодости).

«Все современные историки, изучавшие жизнь и характер Аттилы, отмечают, что он был, прежде всего, дипломатом... Молодой император [Аттила – В.Б.], желавший заявить о себе, должен был всегда и везде оставаться дипломатом: в оттенках поведения, в осознании важности внешнего облика, в выборе послов, в торжественности или разгульном веселье приёмов, в грубом нажиме или в тонкостях заключаемых договоров. Там надо внушать страх, тут проявить мягкость, здесь казаться суровым, а там добродушным жизнелюбом, быть то строгим, то милосердным. Аттила стал выдающимся актером политической игры, обладая врожденным талантом подчинять себе людей» [Буве-Ажан 2003: 80]. Следует добавить, что Аттила – единственный из «варварских» вождей Великого переселения, о «жизни и характере» которого мы имеем хоть сколько-нибудь полные сведения. Кроме того, Аттила, пожалуй, – самый удачливый из «королей». Поэтому, хотя весьма рискованно экстраполировать данные об Аттиле на Германариха-Кащея, вполне логично предположить, что «счастье и удача» последнего объяснялись теми же личными качествами, что и редкостное везение первого. Ниже будут приведены примеры «коварства Кащея» на дипломатическом поприще.

Но умелое дипломатическое маневрирование – это только одна составляющая власти «короля», была ведь и другая. В главе I упоминались средневековые немецкие предания о короле «амелунгов» Дитрихе Бернском [Мифы и легенды 2000: 531-585]. Как отмечалось, прототипом Дитриха был вождь остроготов Теодорих Великий, живший в V-VI вв. н.э. Его враг, зловредный Эрманерих, назван «королем Рима», то есть хронология, как часто бывает в фольклоре, весьма спутана. Однако, несомненно, что многие коллизии борьбы Дитриха с Эрманерихом отражают реальные перипетии IV века. С именем Эрманериха связана крайняя жестокость, как в быту (насилие над женой своего «канцлера» Зибиха [там же: 561], так, особенно, в политической деятельности. Он беспричинно убивает (вешает) герцогов Харлунгов [там же: 562-564], из чистого властолюбия вторгается во владения Дитриха [там же: 562-563]. Он захватывает груз с золотом Дитриха и семерых его рыцарей, которых угрожает убить, если Дитрих не отдаст ему все свои земли (для средневекового рассказчика это - чистая фантастика, но в более ранний период взятие заложников от подвластных племен и управление последними посредством угрозы убийства первых было не просто очень распространено, а являлось универсальным способом сохранения единства государства, точнее, протогосударства). Дитрих, спасая жизнь пленных, отдает противнику свои земли. Войско Эрманериха с дикой жестокостью разоряет эти области. Дитрих на коленях умоляет его оставить ему хотя бы Берн (Верону), но Эрманерих изгоняет его [там же: 571-575]. Дитрих обращается за помощью к королю гуннов Этцелю, и тот дает ему войско, с которым Дитрих разбивает Эрманериха [там же: 578-580], но, очевидно, победа его была неокончательная, потому что «Тридцать лет прожил Дитрих у гуннов и всегда приходил на помощь королю Этцелю во всех его походах» [там же: 582]. Наконец, Эрманерих умер, «королем в Риме» стал его канцлер Зибих (его аналог – столь же отвратительный Бикки, советник Ёрмунрекка в «Старшей Эдде»). Дитрих с Хильдебрандом вернулись от гуннов в Берн, где их поддержал весь народ («долго они были под игом жестокого Эрманериха»). С этим войском Дитрих разгромил Зибиха и захватил все земли остроготов [там же: 583-584]. Как видим, несмотря на многочисленные анахронизмы, можно составить мнение о той памяти, которую оставил исторический Германарих у своего родного племени. Конечно, как указывалось в предыдущей главе, его образ расщепился на положительного героя – Хильдебранда, и отрицательного – Эрманериха, однако баланс явно выходит отрицательным, учитывая, что положительный герой известен под другим именем (подробнее об этом см. Приложение).

Как относительно все в мире, так относительна и жестокость варварского вождя, но для нас здесь ценно то, что фольклор германских народов неопровержимо свидетельствует: жестокость Кащея по отношению к своему народу была выше, чем по меркам этого народа считалось нормальным, и даже значительно выше, если учесть столь широкое распространение образа зловредного «Эорменрика» в германском эпосе – он просто затмил собой всех мелких злодеев едва ли не всех германоязычных народов Европы. Безусловно, все отмеченные в легендах о Дитрихе жестокости Эрманериха в действительности существовали у исторического прототипа последнего, и это неудивительно. Несколько десятилетий спустя Атаульф, вождь везеготов (преемник Алариха), заявил следующее: «…Однако, на большом опыте он убедился, что готы никоим образом не могут повиноваться законам по причине своей разнузданной дикости, а государство не может быть лишено законов, ибо государство без законов – это не государство», и поэтому он предпочел служить издыхающей Римской империи, чем продолжать пытаться построить готское государство. Историк Орозий передает это заявление из вторых рук, но сомневаться в его верности (если не подлинности) трудно (Орозий. История. VII, 43, 2-8, цит. по [Федорова 1995: 384-385]). Германарих явно был вынужден вбивать в «разнузданные» головы остроготов столь же непопулярные «законы» и, вероятно, с ненамного большим успехом. Однако эта жестокость в полном объеме проявилась, вероятно, только в последние годы его жизни, уже после подчинения гуннам (см. ниже). До прихода гуннов главным инструментом его власти была все-таки дипломатия.

И последний вопрос. «После поражения герулов Германарих двинул войско против венетов, которые, хотя и были достойны презрения из-за [слабости их] оружия, были, однако, могущественны, благодаря своей многочисленности и пробовали сначала сопротивляться. Но ничего не стоит великое число негодных для войны, особенно в том случае, когда и бог попускает и множество вооруженных подступает. Эти [венеты], как мы уже рассказывали в начале нашего изложения – именно при перечислении племен – происходят от одного корня и ныне известны под тремя именами: венетов, антов, склавенов. Хотя теперь, по грехам нашим, они свирепствуют повсеместно, но тогда все они подчинились власти Германариха». [Иордан 1997: 84]. Со времен Тацита под венетами понимались славянские племена. Понимая данный отрывок буквально, можно сделать вывод о том, что все черняховцы – россы, уличи, тиверцы вошли в состав союза готов, и не добровольно, а после военного поражения. Однако в родовых преданиях (и героических песнях), на основе которых Иордан писал этот отрывок, преувеличения "все они" весьма часты, и перенесения описаний военных действий с одной эпохи на другую - также обычное дело. Археологи фиксируют [Рыбаков 2001: 37] один разгром черняховских городищ на Днепре того периода, и наиболее логично отнести его ко «второй» войне. В.П.Буданова [Готы 1999: 162] пишет: «Серьезные военные конфликты между этими племенами [готов и антов – В.Б.] до прихода гуннов отсутствовали. Угроза со стороны готов «применить оружие» (armo commovit), вероятно, не была реализована».

Обратимся к фольклору. Во «второй» сказке тиверцев герой впервые увидел Кащея, когда тот был уже «связан» (т.е. после «первой» войны с гуннами). В былине уличей Кащей начинает причинять беспокойство только после того, как его освободили. А вот о россах речь вполне может идти:
1.Россы («росомоны») в любом отношении могли быть отнесены к венедам.
2.К моменту вторжения гуннов Иордан говорит о росомонах, как о племени, служившем Германариху, называя их «вероломными» за «уход от короля». Жена вождя росомонов оказывается в пределах досягаемости «короля» (проще говоря, была заложницей в его ставке; если же (см. гл.I) «росомонка Сунильда» была женой Германариха, то это еще больше говорит за союз россов с готами). Косвенно об этом говорит и то, что ее имя было переведено на готский – достаточно близкое знакомство.
3. В «первой» сказке, относимой к россам, в отличие от фольклора других союзов, есть описания кащеева царства, кащеева войска и самого Кащея. Такое различие о чем-то говорит.

Итак, «служили». Однако, о военной победе готов речь явно не идет. Достаточно взглянуть на карту, чтобы увидеть абсурдность такого замысла – идти походом против самого дальнего из славянских племен, оставляя в тылу уличей и тиверцев в 100-200 км. от своих собственных поселений. Присоединение росомонов была не военной, а дипломатической победой Кащея, союз же готов и росомонов был направлен против других славянских племен. Между везеготами, на тот момент довольно успешно грабящими земли Империи, и союзом остроготов были владения тиверцев и уличей. Что может быть естественнее для Кащея, чем попытаться «выбить» этот клин, установить общую границу с собратьями, вместе с ними принимать участие в походах на римские владения, а там, может быть, и возглавить всех готов? (Напомним, что имя «Германарих» этимологизируется не из готского, а из латинского и означает «царь германцев», может быть, даже «царь всех германцев», носителю такого имени и вовсе стыдно засиживаться в причерноморском захолустье.) Стимулы россов к союзу понять труднее, но можно. По всей Европе рушились тогда структуры прежней племенной жизни. Пахари бросали поля, народы бросали насиженные земли и шли на смерть. В «Калевале» есть строки: «Не нужна мне кладовая / Серебро, что взято с бою / Несравненно мне дороже, / Чем все золото, что дома, / Серебро, что взяли плугом» [Калевала 1984 р. 12: 127]. Вероятно, к IV веку многие россы уже рассуждали так, далеко не все уже были довольны своей спокойной и обеспеченной жизнью, и симпатии к готам были сильны. Мог быть у них еще один повод (или предлог) перейти на сторону готов. Из той же «росомонской» версии былины мы знаем, что Кащей, еще до всех более известных событий занимался пиратством на Днепре. Излишне говорить, что торговый путь по Днепру был наиболее необходим именно россам. Уличи и тиверцы, в крайнем случае, могли возить хлеб на 100-300 км. посуху. И у россов могли появиться сначала претензии к союзникам (не могут уберечь торговый путь!), потом пересылки с готами, а затем и договор с последними, гарантирующий «мир и дружбу», «путь чист» по Днепру и предстоящий удар в спину собратьям (возможно, несколько завуалировано). Выше уже говорилось о полиэтничности союза остроготов. «Он [Х.Вольфрам – В.Б.] считал, что решающее значение для принадлежности к остроготским племенам имели, прежде всего, служба в армии (статус федератов) и сохранение верности роду Амалов, а не этническое и социальное происхождение» [Буданова О трансформации 1999: 28]. Хотя тут говорится о более поздних временах (статус федератов уже в римской армии), но несомненно, что складываться такая структура начала еще в IV веке. Однако, хотя россы интегрировались в «державу Германариха» и без каких-либо сложностей (например, если их княгиня, действительно, стала женой Кащея), но вскоре выявилась трудносовместимость такой принадлежности с сохранением прежней экономики «черняховского типа», хотя бы уже потому, что эта экономика необходимо требовала свободных торговых путей, то есть сохранения мира с соседями и т.д. А это обусловило в дальнейшем колебания россов между черняховским и готским миром.

Итак, «империя» пополнилась, но запланированный поход на запад не состоялся, потому что с востока пришли гунны.
Пришествие гуннов

Аммиан Марцеллин [1993: 494-495] описывает войну гуннов с готами так: «1. И вот гунны, пройдя через земли аланов, которые граничат с гревтунгами и обычно называются танаитами, произвели у них страшное истребление и опустошение, а с уцелевшими заключили союз и присоединили их к себе. При их содействии они смело прорвались внезапным нападением в обширные и плодородные земли Эрменриха, весьма воинственного царя, которого страшились соседние народы из-за его многочисленных и разнообразных военных подвигов. 2. Пораженный силой этой внезапной бури, Эрменрих в течение долгого времени старался дать им решительный отпор и отбиться от них; но так как молва все более усиливала ужас надвинувшихся бедствий, то он положил конец страху перед великими опасностями добровольной смертью. 3. Витимир, избранный после его кончины царем, оказывал некоторое время сопротивление аланам, опираясь на другое племя гуннов, которых он за деньги привлек в союз с собою. Но после многих понесенных им поражений, он пал в битве, побежденный силой оружия». Дальше идет описание отступления готов на запад, а потом за Дунай. Можно согласиться с А.Х.Халиковым [1987: 89-91], что гунны – народ, кочевавший во II-IV веках в сухих степях и полупустынях Прикаспия, образовавшийся в результате смешения той части хуннов, которые бежали от сяньбийцев с территории современной Монголии, и местных народов, в основном, угорского происхождения. Гунны кочевали круглый год, на зиму отгоняя стада в малоснежные пустынные районы, и были соседями аланов, которые, занимая более влажные степи, были вынуждены из-за глубокого снега заготавливать на зиму сено. Ничего удивительного нет в том, что обычная степная вялотекущая малая война между гуннами и аланами перешла в «горячую» фазу войны на уничтожение и покорение. Некоторые исследователи связывает это с увлажнением степи, в результате чего для аланов вновь стали привлекательными их старые земли, оставленные ранее из-за засушливости и заселенные после этого гуннами. Но это совершенно необязательно. Достаточно вспомнить прежнюю историю хуннов: их истребительную войну с сяньбийцами и прошлое аланов – столь же истребительную, но победоносную войну против скифов в III в. до н.э.; станет понятно, что войну необязательно могли повлечь именно атлантические циклоны. Итак, война началась, и гунны начали оттеснять аланов к долинам Дона и Кубани, которые последние использовали как укрытия на зиму для семей воинов и скота и, кроме того, в которых жили оседлые аланы, которые, кроме заготовки сена для скота кочевников, также выращивали хлеб и занимались ремеслом и торговлей.

Вернемся к цитированному тексту. Оставим пока тему «добровольной смерти Эрменриха» (об этом ниже), остановимся на подвигах «Витимира». Отметим упомянутое вскользь «избрание» вождя, что подтверждает данную выше «докоролевскую» характеристику «империи Германариха». (Иордан любит употреблять слово «наследовал», но это явно диктуется тенденциозностью его труда). Рассмотрим более, чем странную фразу: «Витимир... оказывал... сопротивление аланам, опираясь на другое племя гуннов, которое он за деньги привлек в союз с собою». Если речь идет о войне готов с гуннами, а остатки разбитых аланов были всего лишь подневольными союзниками последних (см. выше цитату), то почему говорится о войне с аланами? Более того, весьма странно, чтобы «другое племя гуннов» выступало против собратьев на стороне врага, да еще и за деньги. Из истории известно, что, хотя степные воины и занимались часто подобным промыслом, но наниматься к чужакам против своих – это бывало только после разрушения степных традиций, через несколько поколений после широких контактов с соседними народами (например, можно сравнить сельджуков XI века с ними же века XII). Совершенно невероятно, чтобы «степные дикари» гунны, жившие в то время натуральным хозяйством и не знавшие, что такое деньги, стали бы этим заниматься (подобного за ними не замечалось и в V веке) (о неясности см. [Буданова Готы 1999: 164 165]). Итак, эту фразу надо «вывернуть наизнанку»: «Витимир» оказывал сопротивление гуннам, опираясь на одно из недобитых аланских племен, которое привлек за деньги. Такая редакция имеет больший смысл, но оставляет вопросы. Гунны воевали с аланами ради их пастбищ, а также по причине степной вражды, переходящей из поколения в поколение. Зачем им нападать на оседлых готов, к тому же тогда, когда и аланы еще не все покорены (часть аланов потом отступала от гуннов до самой Испании)? И как могли аланы брать деньги с союзников за войну, которую они и так вели? Придется «перевернуть» фразу еще раз: аланы в своей войне против гуннов за деньги привлекли на свою сторону своих западных соседей готов. Вот тогда все становится на свои места. Аланы, имея «во всем равную» гуннам конницу, остро нуждались в пехоте, которая защищала бы их зимники в долине Дона, чтобы главные их силы могли напасть на уязвимые зимние стойбища гуннов (кормя коней зерном в торбах). Аланы были вполне платежеспособным народом, с развитыми ремеслом и торговлей, а готы, как все германские народы эпохи Великого переселения, были до золота сами не свои (и, как было сказано выше, они тогда, вероятно, не знали никаких налогов, источниками существования для «короля» и его дружины были военная добыча и различные приношения, в том числе от иноплеменников); аланы могли расплачиваться с готами также и своими прекрасными боевыми конями (в некоторых вариантах «второй» сказки Кащей говорит, что он семь лет работал у Бабы Яги, чтобы получить от нее волшебного коня [Новиков 1974: 214-215]). Остроготы ввязались в войну, в результате чего гуннам стало ясно, что единственная для них возможность разгромить аланов – это сначала разгромить готов, и они «смело прорвались внезапным нападением» в готское Приазовье. Как?

Иордан [1997: 84-85]: «...Взъярилось на готов племя гуннов, самое страшное из всех своей дикостью...» (дальше идет легенда о происхождении гуннов). «Вот эти-то гунны, созданные от такого корня и подступили к границам готов. Этот свирепый род, как сообщает историк Приск, расселившись на дальнем берегу Мэотидского озера, не знал никакого другого дела, кроме охоты, если не считать того, что он, увеличившись до размеров племени, стал тревожить покой соседних племен коварством и грабежами. Охотники из этого племени, выискивая однажды, как обычно, дичь на берегу внутренней Мэотиды, заметили, что вдруг перед ними появился олень, вошел в озеро и, то, ступая вперед, то, приостанавливаясь, представлялся указующим путь. Последовав за ним, охотники пешим ходом перешли Мэотидское озеро, которое [до тех пор] считали непереходимым, как море. Лишь только перед ними, ничего не ведающими, показалась скифская земля, олень исчез. Я полагаю, что сделали это, из-за ненависти к скифам, те самые духи, от которых гунны ведут свое происхождение. Вовсе не зная, что кроме Мэотиды существует еще другой мир, и приведенные в восхищение скифской землей, они, будучи догадливыми, решили, что путь этот, никогда ранее неведомый показан им божественным [соизволением]. Они возвращаются к своим, сообщают им о случившемся, расхваливают Скифию и убеждают все племя отправиться туда по пути, который они узнали, следуя указанию оленя. Всех скифов, забранных еще при вступлении, они принесли в жертву победе, а остальных, покоренных, подчинили себе. Лишь только они перешли громадное озеро, то – подобные некоему урагану племен, захватили там алпидзуров, алцидзуров, итимаров, тункарсов и боисков, сидевших на побережье этой самой Скифии. Аланов, хотя и равных им в бою, но отличных от них [общей] человечностью, образом жизни и наружным видом, они также подчинили себе, обессилив частыми стычками».

Отметим, что о причине войны ничего не сказано: «взъярились» гунны, и все. Это понятно – в апологетическом сочинении не стоило много писать о том, что сам «король» остроготов своей недальновидной политикой и вверг народ в крайне опасную войну. Кроме того, вероятно, в обороне аланских зимников на Дону принимали участие только небольшие готские дружины, а не ополчение и, вполне понятно, что от этих почти мирных походов (гунны не умели брать укрепления) на осталось следа в готских преданиях. Комментируя данный отрывок, исследователи соглашаются с Иорданом в том, что «прорыв» гуннов, действительно, произошел не через долину Дона, во всей истории крайне трудно преодолимую для степной конницы, а именно через Азовское море. Можно только добавить, что совершенно необязательно безоговорочно поддерживать версию о броде, открывшемся из-за «гумидизации лесной зоны», которая иногда выдвигается. Да, мог обмелеть Керченский пролив (правда до него надо было добраться через долину Кубани, населенную аланами и столь же трудно преодолимую, как долина Дона), могла обмелеть Кутюрьма (мелководный бар Дона), мог открыться брод и через широкую часть моря (сейчас максимальная глубина его 13 метров, а в древности его недаром звали «Мэотидскими болотами»), но это не обязательно. Азовское море зимой замерзает, хотя и не каждый год, и поистине гунны, «будучи догадливыми», могли додуматься до столь несложной стратагемы как переход моря по льду (а вот Иордан, писавший в теплой Равенне, больше мог поверить вмешательству духов, чем тому, что на реке или на море образовался бы прочный лед). В.В.Седов также полагает, что гунны перешли Керченский пролив по льду [2002: 199].

Итак, гунны форсировали Азовское море и применили против готов свою непревзойденную тактику «обессиливания частыми стычками». То, что было эффективным против конного народа аланов, хотя частично и оседлого, должно было иметь сокрушительный успех против готов, почти не имевших, вероятно, конницы, и у которых не было, как у аланов, больших лесистых речных долин для укрытия. Пешие готы не имели никакой возможности переловить даже мелкие отряды гуннов, они могли только обороняться в своих селениях, что имело бы мало смысла, если гунны стали бы вытаптывать посевы и продолжать осаду до тех пор, пока загнанный в поселок скот не погибнет от бескормицы. Можно добавить, что как раз во владениях Кащея – степном Крыму и Северной Таврии, среднегодовая толщина снежного покрова составляет менее 10 см, то есть допускает круглогодичное кочевание, привычное для гуннов (и древних хуннов). Если эти условия и не совсем подходят для мирной жизни пастушеского племени (в некоторые годы снега выпадает больше; на снегу, бывает, образуется наст), то обеспечить конским кормом военную кампанию (и не одну) крымская степь вполне может (а в случае природного бедствия гунны могли запастись сеном у покоренных к тому времени племен или временно отступить обратно за Азов). Слова Иордана об «урагане племен», что вели за собой гунны, могли быть просто переносом на эту «первую» войну позднейших событий, когда, действительно, Аттила объединял под своими знаменами едва ли не половину племен европейских варваров. Но могло это частично иметь место и в тот период. Аланы, например, почти все, одно племя за другим, перешли на сторону гуннов. И тогда положение готов в Приазовье стало безнадежным.

«Когда геты [так в тексте – В.Б.] увидели этот воинственный род – преследователя множества племен, они испугались и стали рассуждать со своим королем, как бы уйти от такого врага. Германарих, король готов, хотя, как мы сообщали выше, и был победителем многих племен, призадумался, однако, с приходом гуннов. Вероломному же племени росомонов, которое в те времена служило ему в числе других племен, подвернулся тут случай повредить ему». Дальше следует цитированное выше место (см. глава I) о казни Сунильды «за изменнический уход [от короля] ее мужа». И далее: «Братья же ее Сар и Аммий, мстя за смерть сестры, поразили его в бок мечом. Мучимый этой раной, король влачил жизнь больного. Узнав о несчастном его недуге, Баламбер, король гуннов, двинулся войной на ту часть [готов, которую составляли] остроготы; от них везеготы, следуя какому-то своему намерению, уже отделились. Между тем, Германарих, престарелый и одряхлевший, страдал от раны и, не перенеся гуннских набегов, скончался на сто десятом году жизни. Смерть его дала гуннам возможность осилить тех готов, которые, как мы говорили, сидели на восточной стороне и назывались остроготами. Везеготы же, т.е. другие их сотоварищи, обитавшие в западной области, напуганные страхом своих родичей, колебались, на что им решиться в отношении племени гуннов, они долго размышляли и...» ...и бежали за Дунай, на римские земли. [Иордан 1997: 86].

Чтобы понять цитированный отрывок, нужно вспомнить, в каком отчаянном положении оказались остроготы к 375 году (этим годом историки датируют разгром и покорение остроготов гуннами). Раскиданные в голой таврической степи, готские поселки были бессильны против набегов гуннов, которые в это время добивали последние непокорные племена аланов и «с побежденными заключали союз» (археологи отмечают среди гуннских древностей того периода много сарматских (аланских) элементов [Халиков 1987: 90]). То есть сила гуннов еще более возрастала, а остроготы несли большие потери от набегов и голода. Последним оставалось только отойти из степи в лес (в долину большой реки или в лесную зону), а еще лучше – уйти к собратьям-везеготам, вместе с которыми или отбиться от гуннов, опираясь на лесисто-горно-болотистую местность, или уйти вместе с ними дальше – за Дунай. Но между Днепром и Днестром жили уличи и тиверцы, которые, видимо, уже давно перестали пропускать готские отряды через свои земли, а с вторжением гуннов, возможно, вступили в союз с последними (что может быть естественнее для гуннов, чем сблизиться с народами, враждебными готам, которые могут обеспечить суровой зимой их коней сеном и зерном?). Готам оставалось или прорываться прямо на запад через Днепр, Южный Буг и Днестр, или уйти в леса среднего Поднепровья (долины Дона и Донца с покорением аланов были для готов потеряны). И тут «королю» нужна была в первом случае активная поддержка россов-росомонов (их удар в тыл собратьям), во втором – как минимум, их пассивное содействие (чтобы не помогали гуннам выбивать их из лесов). Однако, этой поддержки от союзников готы не получили. Вероятно, народное собрание постановило разорвать союз с «Востроготом» и направить послов к уличам и тиверцам с просьбой о восстановлении дружбы, «приязни» и союза с ними. Князь россов отправил «королю» вежливое послание: дескать, ничего не могу сделать, а жену, пожалуйста, верни обратно. То, что Кащей, «движимый гневом», получив это послание, приказал казнить заложницу (или жену), можно понять. И получил тяжелое ранение, выбыв из игры. В результате готы вместо одного удара – потери важного стратегического союзника, получили два – еще и потерю единого командования. Легко можно понять, что молодые вожди, которых Кащей столь долго и, вероятно, успешно, держал в руках, воспользовались случаем показать себя во всем блеске своей военной славы и кинулись воевать кто как мог. Даже если, как пишет Аммиан Марцеллин, и был «избран Витимир», то, вероятно, его реальная власть была ничтожна, а «после многих понесенных поражений» и вообще иссякла. Если объединенными усилиями всего союза остроготов и можно было пробиться за Днестр, то для готов, потерявших единое руководство, все было потеряно. Небольшая часть их прорвалась к везеготам, преследуемая гуннами, а добились они только того, что втянули собратьев в войну с «Баламбером», окончившуюся поражением.

Большинство же остроготов подчинились гуннам, то есть заключили с ними договор о союзе, обязались не нападать ни на гуннов, ни на их союзников и, в случае войны, выставлять войско на помощь гуннам. После чего гунны, вероятно, вернулись в степи Прикаспия. Это может показаться спорным, ведь известно, что часть везеготов укрепилась в лесах к северу от Дуная и держалась там до 380 года, после чего также ушла за Дунай. Однако, надо напомнить слова древних авторов: «а с уцелевшими заключили союз» и «покоренных подчинили себе». Везеготы, имевшие неосторожность поссориться с гуннами, оказались врагами всех племен, союзных гуннам («покоренных» ими), и продолжать осаду лесного лагеря везеготов вполне могли и эти союзники, а гунны – на тот момент еще не профессиональные воины, а «мирные» пастухи и охотники, отстаивавшие свои пастбища – с торжеством и с богатой добычей [Аммиан Марцеллин 1993: 495], вернулись к своим семьям.

В качестве иллюстрации к этой раннесредневековой коллизии можно привести любопытный эпизод из «Песни о Нибелунгах». На Бургундское королевство напали враги – саксы и датчане, но были разбиты, при этом бургунды взяли в плен, а также в качестве заложников, много врагов, в том числе обоих королей-захватчиков. Король Гунтер советуется по поводу заключения мира с богатырем Зигфридом – своим будущим зятем.

« “…Условья мира, Зигфрид, я от тебя не скрою.
Пятьсот коней, груженных казною золотою,
Дать в выкуп обещает мне побежденный враг”.
Ответил витязь: “Поступать не подобает так.
Нет, отпустите пленных без выкупа домой,
А чтоб они не смели идти на вас войной,
Обоих государей заставьте слово дать
На вас и ваших подданных вовек не нападать”.
“Согласен”, - молвил Гунтер…» [Зап. эпос 1977: 273-274].

В начале XIII века (к этому времени относится дошедший до нас вариант «Песни…») рассказ о мире без аннексий и контрибуций должен был восприниматься слушателями просто как красивая сказка. В феодальной Европе давно уже велись войны за обладание земельными владениями или «казной золотой». Но это не фантастика, а архаизм (как и эпизод, упомянутый в предыдущем разделе), восходящий к эпохе Великого переселения народов. Тогда действительно было так. Поскольку с побежденных – таких же полуголодных грабителей, что и победители – взять было нечего, война либо шла до полного изгнания побежденных, либо последние давали «слово» не нападать на победителей и их «подданных» (союзников). Фактически это означало включение побежденного племени (или союза племен) в победивший союз, как бы ни было рыхло и непрочно подобное политическое объединение. Несомненно, именно так поступили около 375 года победители-гунны с побежденными готами.
Один Кащей или два?

Не особенно принципиальный, но интригующий вопрос: не являются ли упоминаемые Иорданом Германарих и Винитарий одним и тем же лицом. Некоторые исследователи (например, Л.Шмидт [Иордан 1997 коммент. Скржинской: 325]), основываясь на анализе текста «Гетики», отвечают на этот вопрос утвердительно.

Эти предположения, разумеется, так и остались бы предположениями, если бы не было нового источника – русской «первой» сказки о Кащее, того, что в ней есть и чего в ней нет. Как отмечалось выше (гл. I), в ней есть некоторые сведения о «Кащеевом царстве» (в отличие от других источников). А нет там никаких следов покушения на Германариха, только глухое сообщение о неуязвимости и бессмертии Кащея. Но почему? Как уже было сказано, в достоверности сообщений Иордана об этом событии трудно сомневаться – и не забудется, и искажать незачем. Если бы Кащей, «влача жизнь больного», умер даже через несколько лет после ранения, его смерть была бы однозначно приписана героям-братьям, которые, пожертвовав жизнью, отомстили за смерть сестры (поступок весьма похвальный в древнем обществе), поддержали честь своего племени перед готами и подвигом своим частично смыли пятно предательства с родного союза племен в глазах тиверцев и уличей. Это великолепный эпический сюжет, который имел все шансы уцелеть при всех переделках на протяжении 1500 лет, тем более, что он представлял достойный ответ уличам с их мерзкой былиной о «Настасье, освободившей Кащея». Но ничего этого нет, всякое упоминание об этом эпизоде выброшено из сказки, а вместо этого вставлено о «дубе у моря, сундуке на дубе» и т.п. Но все странности исчезнут, если предполжить, что в действительности Кащей не умер от раны. Он упал под ударом меча, был отнесен к себе во «дворец» и прожил еще годы, становясь все более зловредным и опасным, а умер, наконец, от очевидно внешней причины – гуннской стрелы, попавшей в голову.

Если принять эту версию, тогда проясняется вся путаница в источниках. Братья княгини Лебеди перестают быть безупречными героями, а приобретают даже комические черты («Недоумки полорукие, столетнего старика зарезать не сумели! Ума нет – считай, калека!» или в «Старшей Эдде»: «Ты, Хамдир, смел, да смышленным ты не был - обездолены те, в ком ума не хватает» [Западноевропейский эпос 1977: 239]). Для русской волшебной сказки не характерны такие персонажи – ни в один из семи типов сказочных героев «полорукие богатыри» не вписываются. Поэтому братья исчезли, сестра благополучно спаслась, а вместо «белых пятен» появились общераспространенные сюжеты на тему: люби животных, и они тебе помогут. Аммиан Марцеллин, вероятно, получал из этой забытой богом окраины довольно противоречивые сообщения, вроде: «гунны напали на земли царя Эрменриха и имели большой успех, Эрменрих получил рану, но не в бою, после чего царем был избран Витимир». Для римлянина-язычника – автора или его информатора – самоубийство было естественным выходом из затруднительного положения, а факт смерти непреложно доказывался избранием нового «царя». Для римлянина IV века было немыслимым, чтобы новый властитель мог оставить живого предшественника в его «дворце», окруженного только рыдающими родственницами и не попытался бы его дорезать (пример – печальная судьба императора Диоклетиана, отрекшегося от престола: бывшему императору умереть своей смертью не дали).

Итак, Аммиан Марцеллин написал то, что написал. И Иордан был хорошо знаком с его трудом, если не непосредственно, то через многочисленных компиляторов. Мысль о том, что великий Германарих мог покончить с собой, оскорбляла лучшие чувства набожного христианина и была оставлена, но само сообщение о смерти «Эрменриха» при вторжении гуннов казалось убедительным автору, тем более что у него самого в руках был более, чем противоречивый клубок легенд и преданий готов. И версия о том, что могучим союзом остроготов мог править железной рукой не богатырь-атлет, а немощный больной старик, казалась им немыслимой и даже оскорбительной. К тому же, перед готами VI века, как и перед римлянами IV века, стоял тот же неразрешимый вопрос: как могло быть, чтобы ни «Витимир», ни масса других «королей», упоминавшихся, несомненно, в готских преданиях после «Германариха», но до «Винитария», не дорезали этого Германариха-Винитария, если это одно и то же лицо, и если это лицо лежало раненным и не имело достаточно воинов для защиты. Все события VI века говорили о невозможности уцелеть для такого «короля». И Иордан написал то, что он написал.

Но Кащей не умер. Он лежал в своем скромном «дворце», окруженный только женщинами (впрочем, может быть, и попал в плен к славянам, как об этом пишет Саксон Грамматик, см. гл. I), а вожди готов о нем забыли именно потому, что больной старик не мог, как тогда считалось, стоять на дороге у воина. Другие заботы были у вождей: гунны и молодые конкуренты. Но когда последний из честолюбивых вождей (тех, кто не ушел на запад) пал в битве или был вынужден сдаться гуннам, создалась весьма своеобразная ситуация. Все оставшиеся в живых молодые вожди имели за плечами длинный список поражений, а также, наконец, «подписание капитуляции» перед гуннами. Единственным непобедимым и несокрушимым вождем, с которым готы могли связывать свои надежды на реванш и на победу, был Кащей, несколько оправившийся от ранения. В это трудно поверить, но надо осмыслить фразу Иордана: «Винитарий ... с горечью переносил подчинение гуннам». Читать лучше не «Винитарий», а «остроготы». И надо только представить чувства «варваров» времен Великого переселения народов, которые массами гибли в бестолковых грабительских походах, нанимались к римлянам, истребляли друг друга, чтобы представить всю их страстную жажду реванша, все негодование, в которое их приводило мягчайшее «подчинение гуннам» (однако, твердо запрещающее грабительские войны). И, если представить себе всю эту смесь унижения и ярости у готов, можно понять, почему полумертвый Кащей (однако, вероятно, не понесший до того ни одного памятного поражения и даже перед гуннами не он капитулировал) стал настоящим спасителем для готов, стал, действительно, королем без кавычек, каким он, разумеется, никогда не был до «первой» войны с гуннами, когда он только более или менее удачно маневрировал между интересами честолюбивых головорезов. Теперь все было по-другому. Все вожди, кроме самых молодых, были запятнаны позором поражений, а «горечь» остроготов и их вера королю-спасителю были так велики, что они, вероятно, спокойно воспринимали даже казнь Кащеем непокорных вассалов (весьма вероятно, что четвертование росской княгини Лебеди и распятие уличского (или тиверского) князя Буса имели свои аналоги и для слишком самостоятельных готских вождей – см. выше о легендах про Дитриха Бернского). С таким народом и с таким государством можно было начинать новую войну. И она началась – об этом далее.

Сведения, содержащиеся в фольклоре германских народов, как будто противоречат версии об отождествлении Германариха с Винитарием. В самом деле, нигде в преданиях не погибает от ранения гуннской стрелой в голову ни герой, носящий имя, сходное с именем исторического Германариха, ни герои, хоть сколько-нибудь на него похожие. Сигурд и Зигфрид погибли от предательского удара (причем, отнюдь не метательным оружием), Ёрмунрекк и Хильдебранд получили только несмертельные раны, а Эрманерих, кажется, и вообще умер своей смертью (в полном соответствии с сообщением Иордана). Однако, надо знать особенности германского героического эпоса, который воспевает гибель героев в бою или от руки предателя, но отнюдь не берется составить связное изложение (об этом см. Приложение). В предыдущей главе говорилось, что на славян гибель Кащея и последующая капитуляция готов произвели потрясающее впечатление именно своей неожиданностью. Для остроготов, деморализованных постоянными неудачами, гибель верховного вождя была только мелкой подробностью их катастрофического состояния. Бесславная смерть Германариха от случайной стрелы в случайной схватке нисколько не вдохновляла певцов на сочинение об этом героической песни (ср. как Иордан отозвался о «ничтожной смерти», «постыдном конце» Аттилы [1997: 109]; можно добавить, что эта смерть весьма вольно была отражена в германском эпосе, а в «Песни о Нибелунгах» король Этцель не умирает вовсе, как и Ёрмунрекк в «Эдде»). Общая же непопулярность этого вождя также нисколько не вызывала у них желания приписать ему подвиги фантастические или совершенные кем-то другим.

Косвенным подтверждением того, что Германарих в последние годы жизни обладал очень слабым здоровьем, является наличие в фольклоре упомянутых ранее зловредных «Бикки, советника Ёрмунрекка» в «Старшей Эдде» [Западноевропейский эпос 1977: 207, 234], «ярла Бикки» в «Младшей Эдде» [2005: 77-78] и «Зибиха, канцлера Эрманериха» (см. выше). Если считать русскую былину о Даниле Ловчанине восходящей к этому сюжету (см. гл. I), то и там есть отвратительный княжеский советчик Мишатычка Путятин (Визя Лазурьевич и т.д.) [Пропп 1999: 397-407]. Столь редкое единодушие источников может говорить только о том, что у Германариха действительно был некий Бикки-Зибих-Визя, который выполнял при вожде административные функции (но не военные – канцлер в Средние века с военными делами не был связан, эту должность занимало обычно духовное лицо). То, что это второстепенное лицо единственный раз в эпосе вышло на первый план, отодвинув воинов и военачальников, говорит только о том, что вождь не мог сделать многого сам и нуждался во «втором я».
Начало «второй» войны

Иордан пишет [1997: 107-108]: «Про них [остроготов] известно, что по смерти короля их Германариха они, отделенные от везеготов и подчиненные власти гуннов, остались в той же стране, причем Амал Винитарий удержал все знаки своего господствования. Подражая доблести деда своего Вультульфа, он, хотя и был ниже Германариха по счастью и удачам, с горечью переносил подчинение гуннам. Понемногу освобождаясь из-под их власти и пробуя проявить свою силу, он двинул войско в пределы антов и, когда вступил туда, в первом сражении был побежден, но в дальнейшем стал действовать решительнее и распял короля их Божа с сыновьями его и с семьюдесятью старейшинами для устрашения, чтобы трупы распятых удвоили страх покоренных». Этот отрывок из Иордана издавна толковался весьма неоднозначно, и, действительно, текст оставляет простор для самых разных суждений. Археология мало что может к этому добавить, разве что фиксирует разгром черняховских укреплений на Днепре «приблизительно в середине IV века» [Рыбаков 2001: 37]. Чтобы составить связный рассказ об этом событии, повлекшем большие последствия, следует привлечь сведения из фольклора отдельных славянских племенных объединений.

1.Россы. События, послужившие прототипами сюжета их «первой» сказки, заканчиваются во время «первой» войны. Из неодобрительного отношения былины уличей к «Настасье», казалось бы, можно сделать вывод о восстановлении союза россов с Кащеем и о их активной помощи ему. Теоретически это можно себе представить («оживший» Кащей кается перед россами в убийстве их княгини и ее братьев, обещает больше так не делать, жалуется, что и сам от этого дела пострадал чрезмерно, намекает, что ему было за что обижаться и т.д. и т.п.; а россы, увязшие в ссорах с соседями уличами, решили, что «мертвых нам не кресити» и совершили свое очередное «вероломство»), однако, такой вариант содержит слишком много совпадений и повторов, чтобы быть похожим на правду. Вероятно, дело было проще: россы, разорвав союз с Кащеем в прошлую войну, так и не сумели снова сблизиться с уличами. И у последних, судя по былине, остались какие-то весьма мрачные воспоминания о прежней «службе» россов у Кащея и, как было сказано, общие тенденции разложения первобытного общества в Европе влекли за собой разрыв всяких племенных и межплеменных связей. Неудивительно, что россы так и остались нейтральными, не оказав никакой помощи уличам, еще более усилив негодование последних (впрочем, в этом явно были виноваты обе стороны и, возможно, некоторое, по старой памяти, влияние Кащея, которому это было крайне выгодно).

2.Уличи. Трудно сомневаться, что от этого похода «Винитария» они пострадали больше всего – это и их географически наиболее близкое расположение по отношению к готскому Приазовью, и данные археологии, и сюжет былины. Там речь идет не просто о поражении героя в бою, но и о пленении его, а также ведутся активные поиски «козла отпущения», каковой и находится в лице Настасьи (россов). Имела ли место капитуляция уличей перед готами – вопрос довольно сложный. С одной стороны, в былине ясно говорится, что Иван Годинович был «связан», а с другой – что это за капитуляция без контрибуции? Черняховцы были более, чем платежеспособным народом по сравнению с обедневшими готами, жадность последних к серебру и золоту общеизвестна, а если бы по договору уличи отдали Кащею хотя бы полмешка серебряных монет, то это не могло не найти стократно преувеличенное отражение у Иордана. Упоминание в «Слове о полку Игореве» о «готских девах, звенящих русским золотом», скорее относится к пиратской охоте Кащея за «золотыми рыбками» – темы, весьма болезненной для россов IV века. В общем, как бы то ни было – все уличи капитулировали, или часть племен капитулировала, или никто не капитулировал, а стали разбегаться кто куда, оставив Кащея бесноваться с захваченными пленными, не особенно и важно. Несомненно, что готы разгромили уличей, захватили немалую добычу (но не золото и не серебро) и двинулись вниз по Днепру в земли тиверцев.

3.Тиверцы. Для восходящей к союзу тиверцев «второй» сказки характерны позднее знакомство героя с Кащеем и более спокойное отношение к нему. Если в былине Кащей напал, потом был связан, а затем был освобожден и т.д., то в этой сказке и все-то действие начинается с момента освобождения его. И, если в других источниках Кащей – просто ходячее воплощение зла, то тут он, собственно, ничего не имеет против самого героя. Марья Моревна захватила Кащея в плен, сковала цепями, потом, наоборот, он ее похитил. Герой, получается, вмешался в чужую войну, но и тут Кащей, в благодарность за оказанную ему услугу, дважды щадит его и рубит на куски, только догнав в третий раз. Видимо, так оно и было. Кащею ни к чему было связываться с объединенными силами всех черняховцев (вероятно, был уже большой и горький опыт). После того, как откололись россы (с участием Кащея или без него), последний решил разбить уличей и тиверцев поодиночке, постаравшись уверить тиверцев в своих мирных намерениях и напав на уличей. План не сработал или сработал не полностью, и ополчение тиверцев все-таки подошло на помощь собратьям (иначе и тиверцы также были бы прокляты в былине). Одержав победу над уличами и, возможно, над отрядами тиверцев, подошедших на помощь, Кащей двинулся на земли самих тиверцев – собственно, это и было целью войны: уйти из степей Приазовья, совершенно беззащитных от набегов гуннской конницы (во «второй» сказке говорится, что Кащей, вися на цепях, страдал от жажды (часто – и от голода), а напившись, набрал такую силу, что стряхнул все цепи) в лесистые долины сначала Днепра, потом – Днестра и Дуная. Это была для Кащея единственная возможность устоять против гуннов, а разгром уличей – вероятно, самого враждебного для готов союза черняховцев (ввиду их близости к готам и ввиду того, что германцы IV века с соседями по-хорошему жить не умели) – должен был позволить разгромить оставшихся без союзника тиверцев и решить эту проблему. Последнее не удалось. Те скудные сведения, которые мы имеем об этой войне, говорят о том, что она окончилась там же, где началась — в долине нижнего Днепра. Если в «первую» войну часть остроготов сумела уйти за Днестр, то «Винитарий» не увидел ни Дуная, ни, вероятно, даже Днестра. После первых успехов готов война перешла в затяжную фазу. Это, впрочем, неудивительно. Судя по данным археологов, на земле тиверцев был один из двух крупных сгустков черняховских поселений и два меньших (из трех), а у уличей – только один меньший; очевидно, тиверцы превосходили уличей по численности населения более, чем в три раза (см. выше и [Рыбаков 2001: 24]). Во «второй» сказке есть эпизод, где герой, чтобы победить Кащея, отправляется к Бабе Яге (аланам), чтобы получить волшебного коня. Не говорит ли это о попытке использовать гуннскую тактику против готов еще до прихода самих гуннов?

Теперь о «короле Боже» Иордана. Проще всего считать это имя титулом – «князь бужан» (то есть племени, жившего на реке Южный Буг). Тогда получается, что этот тиверский вождь (возможно, он же и князь всего союза тиверцев) был взят в плен и казнен во время похода тиверского корпуса на помощь уличам, или уже в устье Днепра, или при попытке Кащея развить наступление к самому Южному Бугу. Однако, едва ли стоит делать такие далеко идущие выводы из одного слова, да еще и искаженного иноязычной передачей. Весьма возможно, что Бож (Бус, см. выше гл.I) – всего лишь личное имя вождя уличей. Полное имя – Богуслав, Боислав и т.п., а уменьшительное (чего вы хотели для разбитого и плененного вождя?!) будет Бойша, Буйша, Буса, Бус и др. Тогда слова Иордана можно понимать буквально: Кащей схватил вождя уличей и казнил его на страх другим.

Еще одна его фраза Иордана: «[Винитарий – В.Б.] в первом сражении был побежден, но в дальнейшем стал действовать решительнее...» Что бы это значило? У германцев того времени были три степени «решительности» при ведении войн:
1. Военные вожди идут в поход только со своими малочисленными дружинами.
2. По решению народного собрания (собраний) объявляется о созыве всеобщего ополчения. Часть воинов остается охранять поселки, скот и посевы, а остальные идут против врага.
3.Все племя, включая женщин и детей, выступает в поход, покинув дома и землю, ведя с собой скот. Так (см. цитату ниже), например, сделали кимвры и тевтоны еще в конце II в. до н.э. Излишне говорить, что такое племя не является племенем скотоводов-кочевников. Хотя во многих странах Западной Европы можно круглый год содержать скот на подножном корме, но кочевой образ жизни и кочевое скотоводческое хозяйство требует многими веками отточенных навыков (пример Азии показывает, как долго и тяжело рождалась там культура круглогодичного кочевого скотоводства [Гумилев 2002: 67-68]). В данном случае скот – это просто запас продовольствия на четырех ногах, требующий постоянного пополнения. Поражение в бою этого племени означает полную его гибель – табор с женщинами и детьми попадет в руки врага, а рассеянные остатки воинов будут быстро истреблены так долго ограбляемыми соседями. Но даже ничейный результат в бою несет ту же гибель – мучительную смерть от голода в случае невозможности ограбить другое племя. Вполне понятно, что, когда все воины племени собраны в одну массу и им отрезан путь к отступлению, то и победа им достается гораздо легче, чем при степени №2.

Как именно действовал Кащей до его разгрома уличами (возможно, при помощи тиверцев) и как после? Вариант с малочисленными дружинами можно отбросить даже для начала войны – это не был грабительский набег, это была война на уничтожение союзника гуннов, война с целью вырваться из ловушки голых степей Таврии. Так что, вероятно, на уличей пошло в поход все ополчение готских племен, а после поражения, когда жажда реванша достигла апогея и вера в непобедимость Кащея заколебалась, этот последний построил весь народ по «третьему варианту» (кстати сказать, это было и разумно – эвакуировать мирное население из степей в предвидении карательного похода гуннов). Помимо других преимуществ такого боевого порядка, это позволяло нанести по славянам внезапный удар в самое неподходящее для земледельцев-черняховцев время – во время пахоты и сева или во время уборки урожая (или апрель, или июль-август). Выше уже говорилось о сугубо мирном характере славянского общества того периода. Нападение врага в разгар страды, да еще после одержанной над ними крупной победы (даже Иордан не стал о ней умалчивать) должно было так поразить воображение земледельцев, что могло привести в замешательство всех уличей (а корпус тиверцев и вообще не успел на помощь, если и пошел), что делает победу остроготов, ставших профессиональными воинами-грабителями, неудивительной.

Можно высказать предположение, что события IV века и легенды вокруг этих событий нашли преломление в одном позднем русском источнике. В «Сказании о Мамаевом побоище» говорится, что, собираясь в поход на Русь, Мамай запретил своим подданным сеять хлеб – «будите готовы на рускыа хлебы!» [Воинские повести Древней Руси 1985: 204]. Излишне говорить, что реальный Мамай в 1380 году не давал столь абсурдного приказа, обесценивающего плоды победы. В любом случае, столь неадекватное поведение хана должно было найти отражение во многих русских и восточных источниках. Тут может иметь место один из трех вариантов: либо Мамай и сказал нечто подобное, но не как приказ, а как лозунг; либо поработали русские сказочники от «исторической» литературы (но на начало XV века, когда писалось «Сказание», данный жанр ещё не был так распространен); либо же мы имеем дело с часто встречающимся в фольклоре переносом сюжетов и мотивов на другое время (в данном случае – на тысячу лет вперед).

Подытоживая результаты первой фазы «второй» войны, можно сказать, что после 380 года (в этом году последние везеготы ушли за Дунай; если бы война началась раньше, то, несомненно, они бы постарались принять в ней участие) огромный табор остроготов (или несколько таборов) переправился через Днепр в районе большой излучины и, сокрушая все на своем пути, прошел по правому берегу реки «до самого синего моря» и застрял где-то между устьями Днепра и Днестра. Кампания была для Кащея проиграна.

С весьма малой степенью достоверности поход «Винитария» можно датировать еще и так. Иордан пишет, что Германарих умер на сто десятом году жизни. Если предположить, что точного счета годам вождя никто не вел, то скорее эти 109 лет можно разделить на 100 лет (эпическое круглое число) – до ранения в 375 году и 9 – от этого ранения до удара гуннской стрелой в голову во «второй» войне. Последнее событие можно, таким образом, датировать 384 годом. Гунны пришли с карательным походом «в течение одного года» после нападения на антов, сама война против гуннов могла продолжаться год-два. Таким образом, выступление готов в поход произошло в 381 или 382 году.
Развязка

«Но с такой свободой повелевал он [Винитарий – В.Б.] едва в течение одного года: [этого положения] не потерпел Баламбер, король гуннов; он призвал к себе Гезимунда, сына великого Гуннимунда, который, помня о своей клятве и верности, подчинялся гуннам со значительной частью готов, и, возобновив с ним союз, повел войско на Винитария. Долго они бились; в первом и во втором сражениях победил Винитарий. Едва ли кто в силах припомнить побоище, подобное тому, которое устроил Винитарий в войске гуннов! Но в третьем сражении, когда оба [противника] приблизились один к другому, Баламбер, подкравшись к реке Эрак, пустил стрелу и, ранив Винитария в голову, убил его; затем он взял себе в жены племянницу его Вадамерку и с тех пор властвовал в мире над всем покоренным племенем готов, но, однако, так, что готским племенем всегда управлял его собственный царек, хотя и [соответственно] решению гуннов». [Иордан 1997: 108].

Об этой второй фазе войны было много сказано еще в главе I, поэтому следует отметить только некоторые детали. То, что гунны, несмотря на их подвижность и «сообразительность», не были в курсе всех дел в Причерноморье и пришли с карательной экспедицией «едва в течение одного года», подтверждает прежний вывод о том, что после «первой» войны с готами, окончившейся около 375 года, гунны ушли обратно в степи Прикаспия, и даже ту часть везеготов, что держались до 380 года в лесных дебрях у Дуная, добивали, скорее всего, не гунны, а их местные союзники. Упоминание о некоем Гезимунде – готском вожде, перешедшем на сторону гуннов – ценно тем, что упоминается о клятве, данной им гуннам. Очевидно, что такую же клятву Баламберу или другому вождю гуннов давал и Кащей; и то, что, напав на союзников гуннов, он стал клятвопреступником, сильно облегчило задачу посольству уличей в ставке Баламбера («стреляй неверного кащея!!»). Сам же переход части готов на сторону гуннов мог иметь место при разных обстоятельствах. Когда готский табор, несмотря на все успехи, так и не смог прорваться за Днестр, а в степи появились отряды гуннов, то, безусловно, у некоторых готских вождей вполне могла внезапно проявиться «верность» к непобедимым гуннам, даже о своих клятвах они могли «вспомнить», свалив неповиновение на проклятого Кащея. Возможно, однако, что подобные эпизоды имели место не в начале, а в конце второй фазы войны, когда готы были уже крайне измотаны гуннскими партизанскими набегами в степи и нападениями тиверцев в речных долинах – об этом могут говорить слова «возобновив с ним союз» (то есть «союз» был разорван). Готы, оставшиеся верными Кащею, так и не прорвавшись за Днестр, вынуждены были отступить в долину Днепра; там они изнемогали от нападений гуннов и тиверцев и держались только благодаря вере в «непобедимого» вождя, а гибель последнего сразу повлекла развал союза остроготов, и племена стали сдаваться гуннам одно за другим.

Для иллюстрации стоит привести описание войны римлян с кимврами и тевтонами. Судя по всему, общество у германцев мало изменилось за пять столетий. Изменились разве что сами римляне...

«Уже давно один "неусидчивый народ" бродил у северных окраин территории, которую занимали кельты по обоим берегам Дуная. Он называл себя кимврами. С другой стороны, естественно предположить следующее: эти полчища переходили с места на место, быть может, десятки лет; проходя по стране кельтов или близ нее, они, несомненно, охотно принимали в свою среду всякого приставшего к ним воина; отсюда естественно, что полчища кимвров должны были включать немало кельтских элементов...

...Это было странное шествие, подобного которому римляне никогда еще не видали: не набег конных хищников и не "священная весна" молодежи, отправляющейся на чужбину, – весь народ двинулся с женами и детьми и со всем скарбом на поиски новой родины. Жильем служили им повозки...

...Под кожаной крышей повозки помещались утварь, женщины, дети и даже собаки...

...Подобно кельтам и вообще варварам, они нередко заранее уславливались с противником о дне и месте боя и перед началом боя вызывали отдельных неприятельских воинов на поединки. Перед боем они выражали презрение к врагу непристойными жестами и поднимали страшный шум: мужчины оглашали воздух боевым кличем, а женщины и дети барабанили по кожаным навесам повозок. Кимвры дрались храбро, считали смерть на поле брани единственной приличествующей свободному человеку. Зато после победы они предавались самым диким зверствам. Заранее давали обет принести в жертву богам войны всю военную добычу. В таком случае уничтожали всю кладь врага, убивали лошадей, а пленников вешали на месте или сохраняли в живых только для того, чтобы принести в жертву богам...

…Так двигались кимвры внутрь неведомых стран – чудовищный клубок разноплеменного люда, приставшего к ядру германских выходцев с берегов Балтийского моря. Их можно сравнить с нынешними массами эмигрантов, которые пускаются за море тоже со всем своим скарбом, также пестры по своему составу и, пожалуй, так же не знают, что их ожидает впереди...

...Они были так же опасны для культурных стран, как морские волны или ураган, но вместе с тем так же своенравны и неожиданны: то быстро устремлялись вперед, то внезапно останавливались, поворачивали в сторону или назад...

...Кимвры стали просить римлян отвести им земли, на которых они могли бы мирно поселиться, – просьба, которую, впрочем, невозможно было исполнить. Вместо ответа консул напал на кимвров. Он был разбит наголову, римский лагерь был взят...

...Кимвры, вместо того чтобы использовать свою победу над римлянами, опять обратились к сенату с просьбой об отводе им земель, и в ожидании ответа занялись, по-видимому, покорением окрестных кельтских земель.

Итак, германцы оставили пока в покое римскую провинцию и новую римскую армию. Зато в самой стране кельтов у римлян появился новый враг. Гельветы, сильно терпевшие от постоянных войн со своими северо-восточными соседями, решили по примеру кимвров искать себе в западной Галлии более безопасных и плодородных мест для поселения. Возможно, что уже при проходе кимврских полчищ через их территорию гельветы вступили с этой целью в соглашение с кимврами...

...Здесь гельветы встретились с римской армией под начальством консула Луция Кассия Лонгина и заманили ее в засаду. Сам главнокомандующий, его легат консуляр Луций Писон и большая часть войска погибли. Гай Попилий, временно принявший командование над той частью армии, которая укрылась в лагере, капитулировал, обязавшись пройти под ярмом, отдать половину обоза и выдать заложников...

...Спустя три дня Марий выстроил свою армию для решительного сражения на холме, на вершине которого находился римский лагерь. Тевтоны давно уже горели нетерпением померяться силами с противником. Они немедленно устремились на холм и начали битву. Она была упорна и длительна. До полудня германцы стояли непоколебимо, как стена. Но непривычный зной провансальского солнца ослабил их, а ложная тревога в тылу, где толпа римских обозников с криком выскочила из засады в лесу, довершила расстройство уже дрогнувших рядов. Германцы были рассеяны и – что понятно в чужой стране – перебиты или взяты в плен. Сам король Тевтобод оказался в числе пленников римлян. Среди убитых было много женщин. Зная, какая участь ожидает их как рабынь, тевтонские женщины отчаянно сопротивлялись в своих повозках и находили смерть в бою...

...Римляне атаковали неприятеля, который хотя и ожидал этого, но все же оказался застигнутым врасплох. Из-за густого утреннего тумана кельтская конница столкнулась с более многочисленной римской раньше, чем ожидала этого, и была отброшена назад к пехоте, которая в это время строилась для боя. С небольшими потерями римляне одержали полную победу; кимвры были уничтожены. Можно назвать счастливыми тех, которые пали в бою. Их было большинство, в том числе отважный король Бойориг. Они во всяком случае были счастливее тех, кто потом сам в отчаянии лишал себя жизни или попал на невольничий рынок в Риме, вкусил горькую участь раба и поплатился за свое дерзостное стремление к прекрасным странам юга...

… Человеческая лавина, в течение 13 лет наводившая ужас на народы от Дуная до Эбро и от Сены до По, покоилась теперь в сырой земле или томилась в оковах рабства...» [Моммзен 1995 т.2: 128-139]. Всё-таки стоит отдать Кащею должное – пока остроготы находились под его железной рукой, они никак не напоминали морские волны, которые сами не знают, куда их несет. Значимость роли личности Кащея в истории готов несомненна.

Вернемся в IV век н.э.

Рис.5 Тувинские шахматные фигурки из розового камня (XX век)
Учитывая отсутствие каких-либо портретов гуннских вождей,
имеющих хотя бы минимальное сходство с оригиналом,можно весьма условно представить,
что эти фигурки изображают Баламбера (слева) и Аттилу (справа).


О дальнейшем пишет автор V века Евнатий: «Побежденные скифы [готы – В.Б.] были истреблены гуннами, и большинство их погибло. Одних ловили и избивали вместе с женами и детьми, причем не было предела жестокости при их избиении, другие, собравшись вместе, обратились в бегство» [Известия древних писателей 1893: 726]. Евнатий писал это о последствиях «первой» гунно-готской войны, и такое описание с немалым основанием считается преувеличением. В самом деле, везеготы, в 376 году переправившиеся через Дунай, спасаясь от гуннов, были народом огромной численности, о чем говорят как прямые сообщения историков [Аммиан Марцеллин 1993: 497], так и их последующие успешные войны с Империей. Остроготы, оставшиеся в Приазовье, также пребывали в числе сильнейших народов Восточной Европы. Однако, более вероятно, что Евнатий просто перенес на несколько лет назад события «второй» войны. Тогда становится понятным и то, почему остроготы переселились в Мезию и почему они более полувека, почти до самой смерти Аттилы (до 451 года – битвы на Каталаунских полях) были мало заметны в большой политике Европы. Некого было замечать! После смерти Кащея раздробленные и деморализованные отряды остроготов, сдавшиеся и несдавшиеся, беспощадно истреблялись гуннами, а особенно, озверевшими союзниками последних (вероятно, было за что). И, если Иордан прав, сообщая о «Гезимунде, сыне великого Гунимунда», перешедшем с частью готов на сторону гуннов еще до того, как исход войны был решен (а оснований сомневаться в этом вроде бы нет), то, вероятно, эти сообразительные остроготы и уцелели. Вероятно, в искренность их «клятв» славяне не верили совершенно и готовы были разделаться с ними тоже, поэтому «сын великого Гунимунда» и увел этих остроготов в Мезию с разрешения гуннов, а возможно, и с их конвоем. «Вскоре после смерти Винитария стал править ими Гунимунд» [Иордан 1997: 108] – возможно, это просто тезка «отца Гезимунда», а, возможно, это одно лицо (или близкий родственник – сыновей и внуков часто называют по именам отцов и дедов).

После этого, до самой смерти Аттилы (453 г.), Иордан не упоминает почти никаких событий из истории остроготов, только дает не особенно достоверное перечисление их царьков, подчиненных гуннам. Даже «Когда он умер [один из вождей – В.Б.] остроготы так оплакивали его, что в течение сорока лет никакой другой король не занимал его места...» [там же]. В столь затянувшийся траур сверхвоинственного племени поверить весьма трудно: скорее причина в том, что от самого племени почти ничего не осталось, а те, кто уцелел, впали во вполне понятную после такого разгрома депрессию, неизбежно связанную в те времена с междоусобной грызней, мелкими склоками, старыми обидами и т.п. В «Старшей Эдде» («Вторая песнь о Гудрун» [Западноевропейский эпос 1977: 210]) говорится: «Конунг Тьодрек был у Атли и потерял там большую часть своих людей». В «Третьей песни о Гудрун» эта последняя говорит: «Тьодрек привел [в ставку "конунга" гуннов - В.Б.] / тридцать воителей / никто из дружины / в живых не остался!» [там же: 215]. В «Песни о Нибелунгах» после схватки «амелунгов» с бургундами в ставке короля гуннов Дитрих Бернский приказывает раненому Хильдебранду: «К оружью призовите моих богатырей...».

«Но Хильдебранд промолвил: «Кто ж явится на зов,
Коль больше не осталось теперь у вас бойцов?
Из всей дружины вашей лишь я один в живых»
Был Дитрих смел, но задрожал и он от слов таких» [там же: 488].

Гибель готов («дружины Теодориха-Тьодрека-Дитриха») связана с гуннами, а невнятность такой связи (нигде прямо не указывается, что «амелунгов» убивали гунны, в «Песни о Нибелунгах» это прямо отрицается) происходит от того, что этот сюжет (гибель готских воинов) в эпосе контаминируется с другим – службой остроготов гуннам (напр. [Мифы и легенды 2000: 582]), что также имеет свой исторический прототип в виде службы гуннам, хотя и не самого Теодориха Великого, жившего позже, но его предков.

Однако время шло, остроготы опять воспряли духом, число их возросло (отнюдь не за счет естественного прироста, а подобно тому, как росли все союзы племен времен Великого переселения, за счет присоединения мелких племен, просто шаек и отдельных головорезов). В те времена распада всяких связей, главной проблемой было найти прочное ядро, достаточно устойчивое к этим силам распада, а численность нарастала, практически, сама собой. Уцелевшие остроготы «великого Гунимунда» и составили такое ядро. В битве на Каталаунских полях «новые остроготы» уже показали себя немалой силой, в частности, в схватках с собратьями-везеготами (в обоих союзах, вероятно, уже почти не было потомков выходцев из Скандинавии), впоследствии они возглавили коалицию, разгромившую самих гуннов (среди которых, опять же, осталось совсем немного монголоидов), потом завоевали Италию (обороняемую отнюдь не италийцами) и постепенно сошли на нет во всеобщем развале VI-VII веков.

Но вернемся к описываемому времени. На этот раз гунны не ушли к своим стадам в степи Прикаспия. Значительная их часть осталась в Причерноморских степях, а потом продвинулась дальше на запад в Паннонию, и это неудивительно: военный грабеж, да еще столь удачный, пришелся по душе многим гуннам, кроме того, высокопроизводительный труд скотоводов-кочевников не требует многих рабочих рук, и у такого общества всегда появляется проблема – куда девать избыточное население [Гумилев 2002: 127]. Значительная часть славян присоединилась к войску гуннов. Тут надо уточнить одну мысль: племена россов, уличей и тиверцев не были союзниками гуннов в их походах на Запад. После расправы с «Кащеевым войском» они вернулись к своим домам и пашням (ненадолго, об этом ниже). К гуннам уходили не племена, а люди, одиночки и группы – бывшие пахари-черняховцы, ставшие ополченцами в начале «второй войны» и превратившиеся в профессиональных воинов к концу ее. Судя по «второй» сказке, они получали коней от аланов еще до подхода гуннов и перенимали аланско-гуннскую конную тактику. Чего удивительного, что после окончания войны возвращаться к мирному труду захотели далеко не все? Гот (германец) Иордан, писавший на испорченной латыни, описывая похороны Аттилы, называет погребальный пир гуннов славянским словом страва [1997: 110], и современные комментаторы [там же коммент. Скржинской: 333-334] склоняются к мысли о том, что термин этот действительно славянский.

Грек Приск дает весьма лестную характеристику деревянному дворцу Аттилы. Тут ценно то, что во-первых: Приск видел дворец сам, что выгодно отличает его описание от трудов многих других писателей [Буве-Ажан 2003: 82-83]; во-вторых, ехал в ставку гуннов он с более чем скептическим отношением к «варварам», а тем более, к их искусству; в-третьих, описание дворцов Аттилы и его приближенных в «очаровательной столице», хотя и сделанное без знания дела, оставляет впечатление сходства с позднейшим русским деревянным зодчеством (резьба по дереву, «колоннада» вокруг стен и т.д.). Во всяком случае, у самих гуннов не могло быть традиций деревянной архитектуры, германцы, сарматы и дако-фракийцы отпадают потому, что римляне и греки были тесно знакомы с ними сотни лет, но ничего подобного об их дворцах не пишут. Чтобы поразить воображение образованного и высокомерного грека, очевидно, потребовались усилия плотников-черняховцев. Итак, выходцы из славянского Поднепровья, вероятно, составляли значительную часть воинов, которых древние историки называли «гуннами», и это неудивительно: настоящих гуннов и было-то очень мало (много ли сейчас чабанов пасут овец в Калмыкии и Гурьевской области Казахстана?), да и из них многие остались на своих прежних землях [там же: 62]. Тут была та же закономерность: было бы достаточно крепкое ядро, а собрать вокруг него воинов с помощью разного уровня союзов можно было хоть пол-Европы. Распад этой «империи гуннов» привел к тому, что славянские дружины перестали называть себя чужим именем и стали, по словам Иордана, [1997: 84] «свирепствовать повсеместно», уже от своего лица.
Конец эпохи

Дальше археологи могут только констатировать конец Черняховской культуры, которая в течение V века переходит в сильно упрощенную культуру, отмечающую Великое расселение славян [Седов 2002: 200-205]. Что произошло? Ранее упадок черняховских поселений связывали с нападениями гуннов, но гунны еще в конце IV века ушли в Паннонию. Что же случилось? Случилось то, что общая тенденция «развития» варварских племен Европы докатилась и до славян.

По всей Европе в те века земледельцы срывались с мест, сбиваясь в «племена» под условными наименованиями: франки – свободные, саксы – ножовщики, алеманы – сброд, свевы – бродяги (можно добавить, что и этноним «вандалы», вполне возможно, одного корня с современным английским словом «wander» – кочевать); про остроготов и везеготов говорилось выше – они также были не те, что готы, жившие в Скандинавии на два века раньше. Каким образом переносилась эта «инфекция» от народа к народу, сказать довольно сложно, но факт остается фактом – одно племя за другим переживали период разрушения всех традиционных связей, старого порядка, старой морали, переходили в «текучее состояние» воинственных орд, успевали принести немало неприятностей соседям, после чего зачастую гибли, как, например, те же вандалы в Африке, или впадали в тяжелейший внутренний кризис, как варварские королевства VI-VII веков.

У славян как было указано ранее, во времена «Кащеева царства» начальные стадии этих процессов часто выливалось в межплеменные трения. Переломным событием, очевидно, стал поход «Винитария», описанный выше. Не из-за человеческих жертв (хотя, несомненно, они и были немалыми); и, разумеется, не из-за материальных потерь. Всем приднепровским славянам, сторонникам «черняховского» образа жизни был нанесен тяжелейший моральный удар. Воочию было продемонстрировано, что наиболее бесполезная часть общества, даже вредная – беспокойные смутьяны – оказалась наиболее подготовленной к встрече с «Кащеевым войском», в то время как самые почтенные и уважаемые хранители черняховских традиций показали себя не с лучшей стороны. Выше цитировался довольно высокомерный отзыв Иордана о «негодных для войны» венетах. Если это суждение готов (как и весь эпизод об их походе против славян – см. выше) перенести на несколько лет вперед – на «вторую» войну, то следует признать его небезосновательным. Набравшие боевой опыт в жестокой «первой» войне с гуннами и разъяренные ею же, остроготы стали профессиональными воинами, которые должны были (и это неудивительно) показать свое преимущество в бою против ополченцев-славян, которые, хотя и храбро защищали свою землю (и даже разгромили в первом сражении остроготов, что отмечает и Иордан), но из-за своего земледельческого быта были тяжеловаты на подъем, особенно во время весенней и летней полевой страды и, вероятно, часто не успевали собираться из многих сел для борьбы с сосредоточенной массой готов. Побеждали в той войне те, кто безжалостно бросил свое хозяйство, деревню и семью, достал коня у аланов и шел в погоню за «Кащеевым войском», где бы оно не находилось, а те, кто решил остаться сжать созревающий хлеб, погибали, пытаясь одной деревней сопротивляться целому войску готов.

Поэтому после войны ситуация изменилась радикально. Самые сильные и храбрые уходили в грабительские походы на запад и юго-запад, сначала – с гуннами, потом – сами по себе. Оставались те, кто не мог (да по-настоящему и не хотел) бороться за сохранение «Трояновых веков». Из-за большого количества пиратов рухнула торговля хлебом в Причерноморье; из степей пришли новые враги – булгары, которые начали нападать на славянские поселения, выдвинувшиеся в черняховскую эпоху далеко от спасительного леса. Обе эти напасти были вполне преодолимы: Константинополь стал крупнейшим городом мира и, следовательно – необъятным хлебным рынком, борьба с пиратством была посильным делом. Булгары были грозными врагами, но явно не сильнее аланов и готов. Дело было в другом – массу славян перестала устраивать прежняя сытая и безопасная жизнь черняховцев. Доказывая свою храбрость (и безрассудство), славянские дружины доходили до Пелопоннеса и Малой Азии. В Поднепровье разрушались остатки прежнего политического единства (где уж было сопротивляться набегам из Степи!). Союзы племен, племена, общины раскалывались, прежние собратья уходили на Балканы, за Эльбу, к озеру Ильмень. От племен и общин откалывались одиночки – и вливались в дружины князей, которые становились от этого грозными не только для греков, германцев и других «заморских» народов, но и для своих соплеменников. Наступила новая эпоха. О «Трояновых веках» осталась только память.
Кащей и кощуны

Итак, тяжелая война с готами завершилась для славян полной победой. Перипетии этой войны послужили толчком к созданию огромного цикла народных песен (как всегда бывает после тяжелой, но славной победы). Главным антигероем всей этой устной литературы стал Вострогот под своей поздней кличкой Кащей. Вполне объяснимо, что и сами эти «исторические песни» получили нарицательное наименование «кощуны». Пели их певцы-кощунники и, чем дальше, тем больше они давали волю своей поэтической фантазии. Появилась масса «народных этимологий» имени Кащей – «кость», «кошт» и т.д. и т.п., появилось «кощное царство» (преисподняя), которое сбило с толку многих (см. выше). Постепенно, после многих других побед и поражений, сюжеты, связанные с Кащеем в кощунах перестали превалировать, а потом стали явным меньшинством, но жанр продолжал так называться (как Олимпийские игры, которые давно не проводятся в Олимпии). При христианизации Руси кощунники с их кощунами причинили немало неудобств священникам уже по причине гораздо большей популярности кощун по сравнению с проповедями, а, кроме того, в кощунах упоминалось много языческих персонажей. Отсюда «кощунство» и исчезновение этого названия жанра. Появилось нейтральное название «былина» («старина»), и содержание песен было значительно христианизировано. Таким русский эпос и дошел до времени, когда он был записан.

К этому можно добавить, что коллизия IV-V веков оставила глубокий след в памяти не только славян. Германский эпос также, как упоминалось, в значительной части восходит к этому кровавому, но чем-то привлекавшему симпатии сказителей и слушателей времени.
Заключение к главе II

1. Можно сделать вывод, что к III-IV вв.н.э. в Причерноморье и в бассейне Днепра сложились две крупные культурные общности: в основном, славянская и славяноязычная область Черняховской культуры и в основном, германоязычный союз остроготов. Первая характеризуется как сообщество нескольких союзов племен, живших в условиях первобытной демократии с незначительным выделением племенной знати при весьма развитой экономике, основу которой составлял экспорт зерна на рынки Римской империи, целью же последнего являлось главным образом создание денежных запасов для, напротив, покупки того же зерна в случае повторяющихся неурожаев. Высокое экономическое развитие черняховской территории объясняется отсутствием опасности голода при засухах и надежной защитой всей общности от набегов с юга — со стороны аланов и готов. Племенной союз остроготов к описываемому периоду находился в стадии военной демократии с большим, чем у славян (но также не особенно значительным) выделением военной знати, некоторым пренебрежением к хозяйственной деятельности, приверженности к грабительским войнам.

2. Под предводительством верховного вождя Германариха остроготам удалось подчинить своему влиянию все народы северного Причерноморья и включить их в свой союз, войны против славян к большим успехам не привели.

3. Гунны, жившие во II-IV вв. в степях Прикаспия, сумели достичь значительных успехов в своей войне против аланов, причем последние привлекли на свою сторону наемные дружины готов, в связи с чем остроготы стали врагами гуннов. Около 375 года гуннам и их союзникам удалось разгромить аланов, остроготов и везеготов, в результате чего последние, а также часть аланов и остроготов ушли за Дунай в римские владения, а оставшиеся на своих землях были вынуждены признать над собой власть гуннов. Они, очевидно, не платили гуннам никакой дани, но были вынуждены воздерживаться от нападений на союзников гуннов. Последнее послужило поводом к резкому недовольству остроготов, лишенных надежд на военный грабеж, своим положением. Через несколько лет после «первой» войны с гуннами, они начали большую войну против черняховцев, также признавших над собой власть гуннов и, вероятно, помогавших им в 375-380 гг. выбивать остатки везеготов из своих укреплений в лесистой местности севернее Дуная.

4. Нападение на славян вызвало выступление гуннов против остроготов. Последние потерпели новое поражение, но теперь война имела для ее участников гораздо более серьезные последствия:
а) Остроготы понесли большие потери, были вынуждены снова признать над собой гегемонию гуннов, им пришлось покинуть прежние земли и переселиться в Мезию. Однако, в результате этой войны их общество окончательно приняло форму военной демократии, а военный грабеж стал наиболее почетным родом деятельности для каждого острогота. Сначала они вели войны, подчиняясь гуннам, потом (с 453 г.) – сами по себе.
б) Гунны, бывшие до этого пастухами и охотниками, после этой войны в значительной части не вернулись к своим стадам, а переселились в Паннонию. Экономической основой их общества стал военный грабеж силами не столько своими собственными (их было очень немного), сколько при помощи разноплеменного вооруженного народа, присоединившегося к ним (древние источники называли их всех гуннами), а в еще большей степени – при помощи различных союзов племен (например, тех же остроготов), покоренных ими или союзных им (разница между теми и другими была крайне невелика, учитывая почти полное отсутствие налогов в гуннском протогосударстве).
в) Общество славян-черняховцев после этой войны стало клониться к упадку и около середины V века перестало существовать. Произошло это в связи с тем, что уже в течение войны стали сколачиваться для борьбы с готами дружины профессиональных воинов, потерявших связь с земледельческим трудом. Учитывая общеевропейскую тенденцию разложения первобытного общества, неудивительно, что эти дружины не были распущены с окончанием войны. Часть из них стала ходить в грабительские походы вместе с гуннами, часть, несомненно, начала междоусобные войны в своих землях. Однако, славянское общество уже не было способно вооруженной силой избавиться от этих авантюристов. Наоборот, самые решительные и смелые воины присоединялись к этим дружинам, предпочитая военный грабеж земледелию и торговле. В этих условиях, когда прекратилась торговля хлебом (из-за многочисленных междоусобиц, разбойников и пиратов) достаточно было нескольких неурожайных лет, чтобы экономическое благополучие Черняховской общности рухнуло, население обеднело, сильно поредело и оттянулось из степной зоны в лесостепную и лесную (не стало возможности решительного отпора вторжениям болгар из степи).

5. Именно после этой войны сложился эпический жанр «кощуна». Главным антигероем песен стал Кащей. Впоследствии появились другие эпические сюжеты, но по традиции они также назывались кощунами, а их сказители – кощунниками. Значительно позже, уже в сильно христианизированном виде, эти эпические песни стали называться старинами (былинами).


  Приложение

Об историческом прототипе образа Хильдебранда

Неоднократно высказывалось предположение о том, что историческим прототипом эпического средневерхненемецкого Хильдебранда был вождь остроготов IV в. Германарих (Эрменрих), а финальная сцена «Песни о Нибелунгах», в которой Хильдебранд получает рану от Хагена, а потом убивает Кримхильду, является отголоском реального покушения на Германариха. Согласно Иордану, данный «король» приказал казнить некую «росомонку Сунильду», после чего получил рану от ее братьев – Сара и Аммия1. Почти буквально эта сцена воспроизводится в «Речах Хамдира» «Старшей Эдды»2, где Ёрмунрекк Могучий казнит свою жену Сванхильд, а потом получает тяжелые раны от ее братьев – Хамдира и Сёрли. Однако, данное предположение до сих пор не было достаточно обосновано, поэтому представляется целесообразным рассмотреть вопрос подробнее.

Хотя исследователи неоднократно высказывали мнение о неисторичности германского эпоса, но с этим можно безоговорочно согласиться только в отношении более поздних героев, когда, действительно, многочисленные попытки найти исторические прототипы, например, верхненемецкого Зигфрида3 и эддического Хельги4 не принесли убедительных результатов. Однако сюжетам и героям эпоса, восходящим к эпохе Великого переселения народов, находится соответствие среди героев исторических событий этого периода. Так, уже упоминалось, что эддический Ёрмунрекк, несомненно, имеет прототип - вождя остроготов Германариха5 (Аммиан Марцеллин называет его «Эрменрих»6). Прототипом популярнейшего верхненемецкого эпического героя Дитриха Бернского (эддического Тьодрека), по общему мнению, является «король» тех же остроготов V-VI вв. Теодорих Великий. Образы верхненемецкого Этцеля и эддического Атли восходят к вождю гуннов Аттиле.

В отношении последнего следует заметить, что, хотя и огромное расстояние отделяет коллизии, описанные во второй части «Песни о Нибелунгах» от реальной ситуации в ставке Аттилы V в., держава гуннов представляла из себя весьма рыхлую конфедерацию племен; власть «императора» держалась, в основном, на искусном маневрировании между интересами вождей подвластных племен (в основном – германских). Поэтому реальному Аттиле, как и эпическому Этцелю, несомненно, чаще приходилось уговаривать своих вассалов, чем им приказывать (во всяком случае, последние предпочитали вспоминать об этом времени именно так). Поэтому никак нельзя сказать, что от исторического Аттилы в германском эпосе осталось только имя. А значит, попытка отыскания исторического прототипа такого несомненно древнего героя, как Хильдебранд, не представляется безнадежной.

А.Хойслер7 выдвинул предположение, что вторая часть «Песни о Нибелунгах» разрослась из значительно более краткой древнегерманской героической песни, которая в реконструкции данного автора предстает весьма похожей на сюжет, изложенный в песнях «Старшей Эдды» – «Песнь об Атли» и «Речи Атли»8. В этих источниках Атли заманивает к себе братьев своей жены Гудрун – Гуннара и Хёгни, после чего убивает их. Мстя за братьев, Гудрун убивает мужа и сжигает его дворец (и, согласно реконструкции А.Хойслера, сама гибнет в этом пожаре). Отсюда, по мнению данного автора, и происходит сюжет второй части «Нибелунгов», с той лишь разницей, что в данном случае Кримхильда мстит не мужу за братьев, а наоборот – братьям за своего первого мужа (подобное развитие сюжета объясняется происходившими в то время процессами разложения родового общества).

Такая версия разделяется многими исследователями, например: «Скандинавская версия «Эдды», рисующая месть мужу Атли за братьев Гьюкунгов, не только архаичнее [чем в “Нибелунгах” – В.Б.], поскольку братья рассматриваются как гораздо более близкие люди, чем муж… но безусловно соответствуют ранней фазе развития сказания, поскольку без этого посредствующего звена невозможно представить себе переход от исторических фактов к сюжету “Песни о Нибелунгах”»9.

Действительно, общество Исландии XIII века было архаичнее баварско-австрийского феодального общества того же времени (у тогдашних исландцев, возможно, братья, действительно, считались более близкими родственниками женщине, чем муж), но две упомянутые эддические песни навряд ли стоят близко к ранней версии песни о гибели Нибелунгов (в дальнейшем будем называть ее песней-прообразом). За это говорят данные как хронологии, так и текстологического анализа.

А.Хойслер10 пишет, что, начиная с VIII века, в баварско-австрийских документах появляются имена, схожие с именами персонажей «Нибелунгов», и делает из этого вывод, что уже в это время существовал данный сюжет.

Но две упомянутые песни «Эдды» относятся к более позднему времени. А.Я.Гуревич11 предполагает («ученые высказывали предположение»), что «Песнь об Атли» возникла в конце IX-начале X вв., а «Речи Атли» – в XI-XII вв.

К. фон Зее12 замечает: «Нельзя доказать, что какие-либо из эддических песен древнее скальдических стихов IX в.; напротив, неоспоримо, что большая часть скальдических стихов древнее эддических песней».

Таким образом, верхненемецкая песня, которая впоследствии разрослась до второй части «Нибелунгов» (песня-прообраз), уже, вероятно, существовала тогда, когда эддических песен, воспевавших Гудрун, Гуннара и Хёгни, еще не было. Поэтому, если и искать скандинавскую параллель реконструируемой песне-прообразу VIII в., ее можно видеть в эддических «Речах Хамдира» – архаичных и по форме13, и по сюжету (как указывалось, весьма близкому к сообщению историка VI в. Иордана).

Содержание второй части «Нибелунгов» также позволяет предполагать, что древнейший сюжет не включал в себя сведений о бургундском «Гундахарисе», погибшем в V в. на войне против гуннов Аттилы14 (возможно, что как раз мотивы о Гуннаре-Гунтере-Гундахарисе и проникли в верхненемецкий эпос из эддических песен в XI-XII вв.). Во второй части «Нибелунгов»15 Гунтер, несмотря на свое «королевское» достоинство, выглядит весьма бледно, уступая первую роль Хагену. Например, в переговорах (перед кульминационной схваткой поэмы), которые ведут Дитрих и Хильдебранд с Хагеном и Гунтером, последнему принадлежит только одна реплика: «…признался Гунтер смело…»16, а Хагену – пять17, причем, только в последних двух он говорит от своего имени, в остальных же – отвечает и за себя, и за своего сюзерена, например: «…Два столь могучих воина в плен не сдадутся вам»18. С точки зрения норм феодального общества, это – беспримерная наглость, попрание «священных устоев», и наличие такого мотива в поэме должно иметь очень веские основания. А.Хойслер19 пишет: «Редко какое-либо изменение поддается столь убедительному объяснению, как это. Гибель бургундов превратилась в месть за Зигфрида – а ведь убийцей Зигфрида был Хаген! Преступник первого сказания становился во втором главным врагом мстительницы, а тем самым и главным героем второго сказания».

Можно заметить, что аргументация исследователя ограничивается в данном случае восклицательным знаком и обращена к эстетическому вкусу рафинированных ценителей литературы, способных оценить художественный замысел автора и динамичность сюжета. Но среди читателей и слушателей не все являются утонченными эстетами, которые, будучи завороженными художественным мастерством автора, упустят из виду «подрывной», «антифеодальный», «антимонархический» характер некоторых мест.

Следует добавить, что общественный статус автора («шпильмана») был весьма невысок, он не мог пренебречь недовольством даже отдельных феодалов. И единственным весомым «извинением» для автора могла явиться только ссылка на традицию, то есть на то, что в более древнем варианте данного верхненемецкого эпического сюжета «короля Гунтера» не было вообще, Хаген всегда был главным героем сказания, а «парой» ему был персонаж вроде эддического Сёрли («Сар» Иордана). Впоследствии этот бесцветный образ был заменен Фолькером, а после гибели последнего – Гунтером (необходимо подчеркнуть, что во второй части «Нибелунгов» Хаген очень часто показан именно «в паре»20).

Другой пример. В поэме четыре раза упоминается бегство Хильдебранда от Хагена (три раза – о ранении последним первого). Слова умирающего Вольфхарта: «…И вы, любезный дядя, бегите лучше прочь, / Чтоб не нанес вам Хаген ущерба и вреда. / Поверьте, пуще прежнего бушует в нем вражда»21. Затем – сообщение о самой схватке: «Зияющую рану старик рукой зажал / И, щит закинув за спину, из зала убежал»22. Следующий раз – при докладе Хильдебранда Дитриху: «…Я Хагеном был ранен, когда хотел уйти. / Не знаю сам, как удалось мне ноги унести»23. И, наконец – в насмешке Хагена при их следующей встрече: «…Куда почетней сдаться, / Чем с перепугу в бегство без памяти кидаться, / Как сделали вы нынче, прервав наш бранный спор…»24.

Это не может быть случайным и говорит о том, что ранение Хильдебранда Хагеном было главным эпизодом песни-прообраза. «Бушующая вражда» последнего по отношению к первому мотивирована в «Нибелунгах» довольно искусственно – местью Хагена за своего побратима Фолькера, убитого Хильдебрандом. Но Фолькер – поздний герой, появившийся в эпосе только в XI-XII вв.25 Таким образом, весьма вероятно, что в песне-прообразе Хаген мстил Хильдебранду за убийство своей сестры Кримхильды, и только впоследствии один из авторов переставил события местами, а, кроме того, сделал Хагена не братом Кримхильды, а только «в родстве»26.

Надо заметить, что объяснение А.Хойслером убийства Хильдебрандом Кримхильды не совсем убедительно («…приговор судьбы, удовлетворяющий внутреннее чувство слушателей» и т.д.27). Если сам автор предполагает, что Кримхильда гибла уже в древней песне-прообразе28, то является очевидным, что это «внутреннее чувство слушателей» было просто субъективным объяснением позднейшими авторами существовавшей эпической традиции. Таким образом, есть все основания полагать, что в песне-прообразе VIII в. основным мотивом было убийство Хильдебрандом Кримхильды и ранение первого Хагеном – братом последней (вместе с другим братом) в отмщение за это убийство, а затем – пленение и гибель Хагена. Таким образом, вторая часть «Нибелунгов» разрослась «с конца» за счет присоединения новых эпизодов и новых героев (Гунтера, Фолькера, Рюдегера, Иринга, Блёделя и др.).

Теперь следует перечислить общие черты верхненемецкого Хильдебранда (каким он предстает в ранней «Песни о Хильдебранде»29 и в более поздней «Песни о Нибелунгах») с эддическим Ёрмунрекком и его тезками (Эрманерих, Эорменрик и др.):
1.Хильдебранд убивает своего сына Хадубранда – Ёрмунрекк казнит своего сына Рандвера, а Эрманерих – Фридриха.
2.Хильдебранд убивает «жену владыки гуннов» и получает рану от ее братьев – Ёрмунрекк убивает Сванхильд, после чего он ранен ее братьями.
3.Постоянные эпитеты Хильдебранда: «старый богатырь», «седой удалец» и т.д. – в «Младшей Эдде» подчеркивается старость Ёрмунрекка30.

Не менее многочисленны точки соприкосновения легендарного Хильдебранда с историческим Германарихом (Эрменрихом) Иордана и Аммиана Марцеллина. Кроме уже упомянутых черт: возраста, казни женщины, покушения можно вспомнить также:
1.Хильдебранд предстает богатырем «амелунгов» (остроготов), ниже по рангу, но старше по возрасту (и старше типологически31), чем Дитрих Бернский – Аммиан Марцеллин пишет об обширных и плодородных землях Эрменриха, весьма воинственного царя», эти земли остроготов около 375 г. подверглись нападению гуннов32; впоследствии остроготами правил Теодорих Великий (471-526 гг.); судя по Иордану, до Германариха остроготы не имели достойного упоминания вождя вообще, в период же между Германарихом и Теодорихом «амелунгами» правили крайне бесцветные вожди (о них мало что известно, кроме имен33).
2.Четырежды сообщается о бегстве Хильдебранда от противника – если верить Иордану, остроготы в IV в. потерпели поражение от гуннов, признали над собой их власть, потом восстали и опять были разбиты34.
3.Хильдебранд не имеет королевского титула, а является вассалом Дитриха – остроготы до самой смерти Аттилы были вассалами гуннов; не останавливаясь на вопросе, признал ли лично Германарих над собой власть гуннского вождя35, даже, если он и погиб раньше капитуляции остроготов, то он, несомненно, успел потерпеть от гуннов серию крупных поражений36, череда которых и закончилась капитуляцией (до смерти Германариха или после нее).
4.Дружина под предводительством Хильдебранда несет страшные потери в бою («Из всей дружины вашей лишь я один в живых…»37); местом действия является ставка короля гуннов – после разгрома гуннами в IV в. и до самой битвы на Каталаунских полях (451 г.) Иордан не упоминает почти никаких событий в истории «амелунгов» (только перечисляет их вождей)38; очевидно, писать было просто не о ком.

Таким образом, главное, если не единственное различие между образами Ёрмунрекка, Эрманериха, Эорменрика и др. – с одной стороны и Хильдебранда – с другой, является то, что к первым отношение сказителей резко отрицательное («Eormenric…The very model of medieval tyrant»39), а к Хильдебранду – неизменно положительное. Однако, В.М.Жирмунский пишет: «Германская поэзия не знает морфологического типа биографической поэмы; героические сказания древних германцев существовали в форме самостоятельных песен, посвященных отдельным подвигам героев, из которых каждый образует особый сюжет. Нельзя реконструировать связную биографию там, где не существовало связной биографической формы»40.

Если даже эти «самостоятельные песни» и группируются вокруг имени какого-то героя, совершенно необязательно, чтобы симпатии или антипатии сказителей и слушателей автоматически переносились из одной песни в другую. Например, эддический Атли, как правило, – злодей, но в «Третьей песни о Гудрун» он представлен вполне благожелательно – как муж, опечаленный подозрениями в отношении верности жены41. В «Песни о Нибелунгах» автору удается даже разместить такую «неоднозначность» в пределах одного произведения. Например, Кримхильда во второй части поэмы «из нежной супруги и обиженной скорбящей вдовицы превращается в злую ведьму»42. Поэтому в «расщеплении» образа исторического Германариха на положительного героя Хильдебранда (воплотившего все достоинства своего прототипа) и отрицательного Ёрмунрекка (и других, принявших на себя все пороки) нет ничего удивительного.

Как же происходило это «расщепление»? Прежде всего, следует отметить претенциозность имени «Германарих», которое явно происходит от латинского «Rex germani» - «царь (всех?) германцев». Такое имя могли дать мальчику при рождении только в том случае, если оно уже бытовало (назвали по имени вождя, уже жившего или живущего). Но Иордан не пишет о каком-либо «раннем Германарихе», хотя он не умолчал бы о вожде готов со столь громким именем, даже если бы его носитель ничем себя не проявил. Скорее всего, в истории существовал только один Германарих, какие-либо его тезки отсутствовали. Поэтому представляется вероятным, что данный деятель при рождении был назван Хильдебрандом – это обычное имя, которое чаще всего объясняется как "огонь битвы" (есть и другие столь же демократические варианты этимологии). Под этим именем он совершил свои первые подвиги, был избран вождем своего племени, стал верховным вождем всего союза остроготов и только после этого принял то ли почетное прозвище, то ли претенциозный титул, то ли тронное имя – Германарих. (Е.Ч.Скржинская пишет, что, имя преемника Германариха – «Винитарий» означает «победитель венетов»43, то есть также представляет собой не имя, данное при рождении, а почетное прозвище, принятое вождем после победы над венетами.) Таким образом, можно допустить, что данный вождь при жизни, вероятно, был известен под двумя именами: в своем родном племени его продолжали по-прежнему называть Хильдебрандом, для прочих же германских и негерманских племен, входивших в состав союза остроготов, он был Германарихом.

Но финал жизни «короля» не был столь же блестящим, как ее начало. Его остроготы, как указывалось выше, потерпели страшное поражение от гуннов и надолго лишились самостоятельности, а перед этим вождь совершил немало жестокостей в отношении своего народа (все, что мы знаем о европейских варварах времен Великого переселения народов, говорит о том, что заставить их подчиняться хоть каким-то «законам»44 одними словами было невозможно, тем более – организовать на сопротивление гуннам). Поэтому после бесславной смерти Германариха все его «подданные» прокляли это имя и сделали его определением для самого худшего злодея в своем фольклоре. Исключением явилось только родное племя верховного вождя. Соплеменники, вполне естественно, были главной опорой власти Германариха, они практически не страдали от его террора (если не сами подстрекали вождя на расправы с представителями других племен), больше всех гордились его успехами и имели все основания оплакивать его поражения и гибель. Совершенно неудивительно, что, хотя «Хильдебранд» в песнях этого племени имел схожие черты с «Эрманерихами» соседних племен, оценка его действий была диаметрально противоположной.

Библиография

Источники

1. Аммиан Марцеллин. Римская история / Пер., вступ. статья Л.Ю.Лукомского. – М.: «Алетейа», 1993.
2. Астахова A.M. Былины Севера / А.М.Астахова. – М.-Л.: Изд. Акад. наук СССР, 1938.
3. Афанасьев А.Н. Народные русские сказки, – в 3-х т. / Подгот. текста, предисл. и прим. В.Я.Проппа. – М.: Гослитиздат, 1958.
4. Былины / Подгот. текста, вступ. статья и прим. С.Н.Азбелева. – Л.: Лениздат, 1984.
5. Воинские повести Древней Руси / Пер. с древнерусского и сост. Н.В.Понырко. – Л.: Лениздат, 1985.
6. Западноевропейский эпос / Сост. Л.А.Плотникова, статья и прим. Н.Я.Рыковой. – Л.: Лениздат, 1977.
7. Известия древних писателей о Скифии и Кавказе / Собрал и издал с русским переводом В.В.Латышев. Греческие писатели. – т. I. – СПб., 1893.
8. Иордан. О происхождении и деяниях гетов. Getica / Пер. и коммент. Е.Ч.Скржинской. – СПб.: Алетейа, 1997.
9. Исландские саги / Ред., вступ. статья и прим. М.И.Стеблин-Каменского. – М.: Гослитиздат, 1956.
10. Калевала / Пер. Л.Д.Бельского, вступ. статья и прим. С.Я.Серова. – Л.: Лениздат, 1984.
11. Кудруна / АН СССР; подгот., пер. и примеч. сост. Р.В.Френкель. – М.: Наука, 1984. Мифы и легенды народов мира / Сост. Н.Будур и И.Панкеев. – т. II – М.: Олма-пресс, 2000.
12. Младшая Эдда / Подгот. изд. О.А.Смирницкая и М.И.Стеблин-Каменский, репринт, воспр. изд. 1970 г. –СПб.: Наука, 2005.
13. Повесть временных лет: в 2-х т. / Подгот. текста, перевод и коммент. Д.С.Лихачева. – М.-Л.: Изд. Акад. наук СССР, 1950.
14. Русские эпические песни Карелии / Подгот. Н.Г.Черняева. – Петрозаводск: Карелия, 1981.
16. Сага о Вольсунгах / Пер., предисл. и примеч. Б.И.Ярхо. – М.-Л.: Academia, 1934.
17. Сказания Приска Панийского. – СПб., 1861.
18. Слово о полку Игореве / Предисл., перевод и прим. Д.С.Лихачева. – Куйбышев: Куйбышевское гос. изд., 1974.
19. Тацит Корнелий. Сочинения в 2-х томах / Издание подготовили Г.С.Кнабе, М.Е.Грабарь-Пассек, И.М.Пронский, А.С.Бобович. – Л.: Наука, 1970.
20. Тит Ливий. История Рима от основания города. – в 3-х т. – М.: Наука, 1989.
21. Beowulf: A New Translation with an Introduction by Burton Raffel / Afterword by P.Creed. – New York: The New American Library, Inc., 1963.

Литература

22. Алексеев В.П. История первобытного общества: Учебник для студентов вузов по спец. «История». / В.П.Алексеев, А.И.Першиц. – 6-е изд. – М.: ООО «Издательство ACT»: ООО «Издательство Астрель», 2004.
23. Буве-Ажан М. Аттила: Бич Божий / Пер. с франц., предисл. Д.М.Балакина. / М.Буве-Ажан. – М.: Молодая гвардия, 2003.
24. Буданова В.П. Готы в эпоху Великого переселения народов / В.П.Буданова. – СПб.: Алетейя, 1999.
25. Буданова В.П. О трансформации «готицизма» // Славяне и их соседи / Рос. акад. наук. Ин-т славяноведения, Вып. 9, Славяне и немцы: 1000-летнее соседство: мирные связи и конфликты. – М.: Наука, 1999.
26. Власова З.И. Скоморохи и фольклор / З.И.Власова. – СПб.: Алетейа, 2001.
27. Восточные славяне. Антропология и этническая история / Отв. ред. Т.И.Алексеева. – М.: Научный мир, 1999.
28. Гумилев Л.Н. Древние тюрки / Л.Н.Гумилев. – М.: Айрис-пресс: Рольф, 2002.
29. Гумилев Л.Н. Поиски вымышленного царства / Л.Н.Гумилев. – М.: Наука, 1970.
30. Зорин А.Н. Этнографические истоки русской волшебной сказки: Кощей Бессмертный – имя и персонаж / Казанский ун-т, Деп. № 28708, Казань, 1986.
31. Источниковедение: Теория. История. Метод. Источники российской истории. / И.Н.Данилевский, В.В.Кабанов, О.М.Медушевская, М.Ф.Румянцева. – М.: Изд. центр Российского государственного гуманитарного университета, 1998.
32. Кобищанов Ю.М. Полюдье: явление отечественной и всемирной истории цивилизаций / Ю.М.Кобищанов. – М.: РОССПЭН, 1995.
33.Кондратьева Т.И. Собственные имена в русском эпосе / Т.И.Кондратьева. – Казань: Изд. Казанского ун-та, 1967.
34. Куликова А.С. О семантике фольклорно-сказочного мотива «Смерть Кащея в яйце» // Филологические исследования II: сб.ст. / Петрозав. ун-т. – Петрозаводск: Изд-во ПетрГУ, 2003.
35. Лавров В.Н. Переселение готов в Причерноморье // Вестник древней истории. 1999. №3.
36. Лихачев Д.С. Великое наследие. Классические произведения литературы Древней Руси / Д.С.Лихачев. – М.: Современник, 1975.
37. Мансикка В.И. Религия восточных славян / В.И.Мансикка. – М.: ИМЛИ им. А.М.Горького РАН, 2005.
38. Мельникова Е.А. Меч и лира: Англосаксонское общество в истории и эпосе / Е.А.Мельникова. – М.: Мысль, 1987.
39. Мифология. Большой энциклопедический словарь / Под ред. Е.М.Мелетинского. – М.: Большая Российская энциклопедия, 1998.
40. Моммзен Т. История Рима в 5-и томах / Отв. ред. А.Б.Егоров. – СПб.: Наука: Ювента, 1995.
41. Назиров Р.Г. Истоки сюжета «Кащеева смерть в яйце». // Фольклор народов РСФСР: соврем. состояние фольклор. традиций…: межвуз. науч. сб. / Отв. ред. Л.Г.Бараг. – Уфа: БГУ, 1989.
41. Нидерле Л. Славянские древности / Пер. с чешского Т. Ковалевой и М.Хазанова, – 2-е изд. – М.: Алетейа, 2001.
42. Новиков Н.В. Образы восточнославянской волшебной сказки / Н.В.Новиков. – Л.: Наука, 1974.
43. Павленко Ю.В. Раннеклассовые общества: генезис и пути развития / Ю.В.Павленко. – Киев: Наукова думка, 1989.
44. Плетнева С.А. Кочевники Средневековья / С.А.Плетнева. – М.: Наука, 1982.
45. Преображенский А.Г. Этимологический словарь русского языка / А.Г.Преображенский. – М.: ГИС, 1958.
46. Пропп В.Я. Исторические корни волшебной сказки / В.Я.Пропп. – М.: Изд-во ЛГУ, 2000.
48. Пропп В.Я. Русские аграрные праздники / В.Я.Пропп. – Л.: Изд-во Ленинградского ун-та, 1963.
49. Пропп В.Я. Русский героический эпос / В.Я.Пропп. – М.: Лабиринт, 1999.
50. Пропп В.Я. Сказка. Эпос. Песня / В.Я.Пропп. – М.: Лабиринт, 2001.
51. Пропп В.Я. Фольклор. Литература. История / В.Я.Пропп. – М.: Лабиринт, 2002.
52. Румянцева М.Ф. Теория истории. Учебное пособие / М.Ф.Румянцева. – М.: Аспект Пресс, 2002.
53. Рыбаков Б.А. Сказания. Легенды. Летописи / Б.А.Рыбаков. – М.: Изд. Акад. наук СССР, 1963.
54.Рыбаков Б.А. Язычество Древней Руси / Б.А.Рыбаков. – М.: Гелиос, 2001.
54. Рыбаков Б.А. Язычество древних славян / Б.А.Рыбаков. – М.: София-Гелиос, 2002.
55. Седов В.В. Восточные славяне в VI-XIII вв. / В.В.Седов. – М.: Наука, 1982.
56. Седов В.В. Происхождение и ранняя история славян / В.В.Седов. – М.: Наука, 1979.
57. Седов В.В. Славяне: Ист.-археол. исслед. / В.В.Седов. – М.: Языки славянской культуры, 2002.
58. Словарь русского языка XI-XVII вв. / Гл. ред. Ф.П.Филин. – Вып.7. – М.: Наука, 1980.
60. Срезневский И.И. Материалы для словаря древнерусского языка / И.И.Срезневский. – в 3-х т. – М.: Знак, 2003.
61. Третьяков П.Н. По следам древних славянских племен / П.Н.Третьяков. – Л.: Наука, 1982.
62. Фаминцын А.С. Скоморохи на Руси / А.С.Фаминцын. – СПб., Алетейа, 1995.
63. Фасмер М. Этимологический словарь русского языка / Перевод с немецкого и дополнения О.Н.Трубачева, под ред. Б.А.Ларина – в 4-х т., – М.: Прогресс, 1986.
64. Федорова Е.В. Императорский Рим в лицах / Е.В. Федорова – изд. 2-е испр. и доп. – Смоленск: Инга, 1995.
65. Фроянов И.Я., Юдин Ю.И. Былинная история: (работы разных лет) / Санкт-Петербургский гос. ун-т под ред. К.В.Чистова. – СПб.: Изд. СПб. ун-та, 1997.
66. Фроянов И.Я. Исторические условия крещения Руси (в помощь лектору) / И.Я.Фроянов. – Л.: Знание, 1988.
67. Фрэзер Дж. Золотая ветвь: Исследование магии и религии / Джеймс Джорж Фрэзер; пер. с англ. М.К.Рыклина. – М.: АСТ: АСТ Москва: Транзиткнига, 2006.
68. Халиков А.Х. Великое переселение народов и его роль в образовании варварских государств. // От доклассовых обществ к раннеклассовым. / Отв. ред. Б.А.Рыбаков, – М.: Наука, 1987. С. 88-103.


Литература и примечания

1 Иордан. О происхождении и деяниях гетов. Getica: перевод с латинского / пер. и коммент. Е.Ч.Скржинской. – СПб.: Алетейа, 506 с.: с. 86.
2 Западноевропейский эпос / сост. Л.А.Плотникова, ст. и прим. Н.Я.Рыковой. – Л.: Лениздат, 1977, 752 с.: с. 337-339: здесь и далее для текстов «Старшей Эдды» перевод с древнеисландского А.Корсуна.
3 Мелетинский Е.М. «Эдда» и ранние формы эпоса / Е.М.Мелетинский. – М.: Наука, 1968, 364 с.: с. 296-299.
4 там же: с. 252.
5 там же: с. 283-284.
6 Аммиан Марцеллин. Римская история: перевод с латинского / пер., вступ. ст. Л.Ю.Лукомского. – М.: Алетейа, 1993, 569 с.: с. 494.
7 Хойслер А. Германский героический эпос и сказание о Нибелунгах: пер. с немецкого Д.Е.Бертельса / под ред. В.М.Жирмунского. – М.: Издательство иностранной литературы, 1960, 446 с.: с. 96.
8 Западноевропейский эпос.: с. 220-234; в данном издании песни называются: «Гренландская песнь об Атли» и «Гренландские речи Атли».
9 Мелетинский. Указ. соч.: с. 283.
10 Хойслер. Указ. соч.: с. 90.
1 1 Гуревич А.Я. «Эдда» и сага / А.Я.Гуревич. – М.: Наука, 1979, 192 с.: с. 32.
12 цит. по Смирницкая О.А. Древнегерманская поэзия: Каноны и толкования / О.А.Смирницкая. – М.: Языки славянских культур, 2005, 175 с.: с.17.
13 Гуревич. Указ. соч.: с. 43.
14 об этом «прототипе» сюжета см. Хойслер. Указ. соч.: с. 83-85; там же, прим. В.М.Жирмунского: с. 405 и др.
15 Западноевропейский эпос. «Песнь о Нибелунгах»: перевод со средневерхненемецкого Ю.Корнеева: с. 240-495; в дальнейших ссылках будут указываться номера строф.
16 «Песнь о Нибелунгах»: 2335.
17 там же: 2333, 2338, 2341, 2343, 2347.
18 там же: 2338.
19 Хойслер. Указ. соч.: с. 97.
20 начиная со строфы 1768 – первого конфликта по приезде в ставку Этцеля; поэтому, когда говорят о том, что главным героем второй части «Нибелунгов» является Хаген, это не совсем точно, лучше сказать так: главную роль во второй части поэмы играет связка – Хаген и другой богатырь (сначала Фолькер, потом – начиная со строфы 2321 – Гунтер).
21 «Песнь о Нибелунгах»: 2301.
22 там же: 2307.
23 там же:2311.
24 там же: 2343.
25 Хойслер. Указ. соч.: с. 112.
26 «Песнь о Нибелунгах»: 1133.
27 Хойслер. Указ. соч.: с. 94-95.
28 там же: с. 96.
29 «Песнь о Хильдебранде»: перевод с древневерхненемецкого Т.Сулиной, по изд.: Зарубежная литература средних веков / сост. Б.И.Пуришев. – М.: Просвещение, 1975, с. 10-14.
30 Младшая Эдда: перевод с древнеисландского / подгот. изд. О.А.Смирницкой и М.И.Стеблин-Каменского, репринт. воспр. изд. 1970 г. – СПб.: Наука, 2005, 137 с.: с. 77-78.
31 Хойслер. Указ. соч.: с. 216.
32 Аммиан Марцеллин. Указ. соч.: с. 494.
33 Иордан. Указ. соч.: с. 107-112.
34 там же: с. 85-86.
35 Болдак В.К. Кащей – Германарих?: проблемы реконструкции исторических событий восточных славян II-V вв. / В.К.Болдак. – Петрозаводск: [б.и.], 2007, 76 с.: с. 49-58.
36 Аммиан Марцеллин. Указ. соч.: с. 495.
37 «Песнь о Нибелунгах»: 2318.
38 Иордан. Указ. соч.: с. 108.
39 Beowulf: A New Translation with an Introduction by Burton Raffel / Afterword by P.Creed. – New York: The New American Library, Inc., 1963, 159 pages: p. 151.
40 Хойслер. Указ. соч. ст. В.М.Жирмунского: с. 25.
41 Западноевропейский эпос.: с. 215-216.
42 там же, ст. Н.Я.Рыковой: с. 719.
43 Иордан. Указ. соч., коммент. Е.Ч.Скржинской: с. 332.
44 там же: с. 83.



Создан 30 мар 2011



  Комментарии       
Всего 1, последний 5 лет назад
luarvik 26 фев 2012 ответить
все очень интересно! думаю, что для большей убедительности этой точки зрения нужно больше использовать Саксона грамматика. у него прямо казано, что германарих был в плену у славян - т.е был Кощи.
Имя или Email


При указании email на него будут отправляться ответы
Как имя будет использована первая часть email до @
Сам email нигде не отображается!
Зарегистрируйтесь, чтобы писать под своим ником
Модернизация России 
 Телеканал Просвещение Голос СевастополяГолос Севастополя Flag Counter